К нему шли со всеми печалями. Памяти Владимира Гескина

Юрий Голышак
Обозреватель
5 января на 74-м году жизни скончался бывший заместитель главного редактора «СЭ».

Мне сообщили, что умер Владимир Гескин — я не поверил. Не верю и сейчас, когда прошло два часа и все сто раз подтвердилось. Когда сам уж отвечаю дозванивающимся: «Да, правда...»

Мне тяжело вдумываться в подробности от близких людей: «Что-то с почками. Два раза откачали, в третий — не смогли».

Я думаю о другом — вот созванивались мы раз-другой в год, а стоило бы почаще. Его «Юрка, привет» и сейчас у меня в ушах. Интонация у Гескина была мальчишеская, неповторимая. За ней не угадаешь 73 прожитых года. Мне трудно объяснять самому себе, что больше этого не услышу.

Знаю точно: если б не Гескин — я бы не задержался в «СЭ» почти тридцать лет назад. Газетные генералы были прекрасны собой, вальяжны, неторопливы. Многие были с усами. Некоторые — на Range Rover. Очень модном в ту пору автомобиле.

На каждого я смотрел как на икону. Раскрыв рот. Их фамилии звучали для меня словно музыка. Я думать не смел, что окажусь однажды в «поминальнике» на последней полосе. Всякое изменение в этой колонке становилось сенсацией. В моей памяти и сегодня словно песенный куплет: Гескин, Дмитриев, Россошик, Вайцеховская...

Генералы были погружены в собственные дела с головой — конечно ж, им было не до юниоров. Не до бурлящего зала отдела футбола.

Юнкоры менялись довольно часто. Запоминать в лицо и по имени смысла не имело.

Но вот Гескин помнил всех. Это к нему в кабинет бегали со своими печалями такие, как я. Звучит глуповато — но точно: согревал теплом. Благодаря Гескину редакция становилась родным домом. Многие, собравшись уходить, после разговора с Гескиным комкали заявление, швыряли в урну.

Дойди они вдруг с этой бумажкой до Кучмия, главного редактора, — в том кабинете их переубеждать не стали бы. Но вот Гескин отговаривал от глупостей жизнерадостно и талантливо. Казалось бы, от одного кабинета до другого — пять шагов по коридору...

***

Редакционная жизнь — миллион поводов для обид. В этом смысле мало чем отличается от балетной.

Но обижаться на Гескина было невозможно. Мне даже смешно об этом думать. Хотя был случай...

Владимир Гескин на Олимпийских играх 2000 года в Сиднее.
Фото Александр Вильф, архив «СЭ»

Владимир Моисеевич включил меня в бригаду на афинскую Олимпиаду. Ну и начал морально готовить, выбивать дурь на свой манер. Что б я ни написал — слышал: «не так», «плохо»...

От череды «не так» я сник настолько, что в самом деле растерял форму. Разуверился в себе полностью. Ничего, кроме кошмара, Олимпиада не обещала.

Отправлять размякшего корреспондента в Афины смысла не было — и сам же Гескин меня из списка вычеркнул. Со скорбным торжеством.

Я ходил совершенно ошеломленный, надувшийся по редакционным коридорам. В его кабинет не заглядывал. Скажу больше — договорился с конкурирующим изданием, что вот-вот перейду к ним. Только недельку подумаю. От другого издания и поеду в Афины.

Стены кабинета Гескина были прозрачные — конечно же, он видел мою сутулую фигуру.

— Ну-ка загляни, — слышу в спину добродушное.

Поджав губы, захожу. Сажусь.

Не знаю, что Гескин говорил. Как гипнотизировал. Но через три минуты я и думать не желал ни о каких уходах. Лед растаял. Вместе с обидами.

Я наспех выговаривался, размахивал руками. Слезы не размазывал, этого не было.

Вышел в коридор почти счастливый. Огляделся. Удивился самому себе — как я думать-то мог об уходе? Как я смогу без всего этого? Здесь же мой дом!

...Недавно наткнулся в букинистическом отделе магазина «Москва» на его задорную книжку с тысячей баек. Найдите и вы эту книжку, почитайте. Она изящная, смешная. Не ошибетесь — на обложке развод от винного стакана...

***

Безусловно, Владимир Моисеевич был самый теплый, самый участливый и озорной из начальников. В ту пору я мучительно пытался нащупать внутри себя — кого ж он мне напоминает? Вот кого? А ведь напоминает же!

Однажды осенило — большого артиста Михаила Жарова в роли участкового Анискина. Радостно сообщил об этом самому Гескину. Владимиру Моисеевичу полет моей творческой мысли не слишком понравился. Посмотрел поверх очков критически. Пожал плечами, не отыскивая сходства.

При всей любви к молодежи одернуть каждого из нас было для него проще простого.

Я осмелел в отношениях со вторым человеком в редакции настолько, что однажды потерял стыд. Приоткрыл дверь его кабинета:

— Владимир Моисеевич, можно у вас перекурить?

Мне не перекурить хотелось в его кабинете — просто посидеть, поговорить. Но что сказано, то сказано.

— У меня что, курилка здесь?! — взорвался Гескин.

Я быстренько-быстренько захлопнул дверь...

Чего мне никак не удавалось — перейти на «ты». Хоть предлагал Гескин не раз, морщась от выканья. Я даже завидовал Игорю Рабинеру, который говорил Гескину «ты» вполне естественно. Но я переломить себя не смог.

***

На Олимпиаде в Сочи Гескин возглавлял бригаду «СЭ».

Мне не казалось, что дается ему все это тяжело. Тем более Олимпиада для него не первая, а сорок первая. Если не сотая.

Вдруг произнес:

— Эта Олимпиада для меня последняя.

Я чуть отстранился. Переспросил, не веря ушам:

— Владимир Моисеевич?..

— Последняя, последняя, — подтвердил он спокойно, грустно.

Я так и не поверил. В последний день, толкаясь в переполненном аэропорту, я остановился перед рамкой металлоискателя. Оглянулся назад, отыскал глазами Гескина:

— Владимир Моисеевич! Точно последняя Олимпиада?

— Последняя, — кивнул он.

— Тогда проходите... — подвинулся я, уступая дорогу.

Гескин переживал внутри себя что-то, о чем я не догадывался. Переводить в шутку всю эту олимпийскую историю ему совсем не хотелось. Взглянул устало. Почти раздраженно.

Владимир Гескин.
Фото «СЭ»

Мы не виделись лет десять, наверное. Но я помню Гескина, будто все было вчера. Каждый из его свитеров и жилеток. Кабинет, наполненный сизым дымом.

Выплывают из глубин памяти какие-то потешные истории — и мне хорошо, я улыбаюсь, забыв про повод...

У Кучмия был новый, холеный Range Rover. У Гескина — древний, рассыпающийся на ходу. Всякий вечер, уезжая из редакции, Владимир Моисеевич распахивал двери для редакционного молодняка.

Не всякая поездка обходилась без драм. Наутро кто-то из юнкоров докладывался:

— Снова джип Моисеича расталкивали на заправке...

***

Помню, как разболелся зуб. Охая, проинформировал Гескина.

Тот мгновенно выстрелил историей:

— Однажды я в бассейне утопил челюсть!

— Да? — не поверил я. — Чем дело кончилось?

— Ныряли, нашли! Вот она!

Гескин ловким цирковым движением выхватил ее изо рта — и положил передо мной на стол.

Я глядел на это представление совершенно ошарашенный. Переводя глаза с Гескина на челюсть и обратно.

Боль отпускала...

***

У Гескина при всей мягкости были четкие представления о дружбе и чести.

Всякое говорили про Ивана Рубина, бывшего гендиректора «СЭ». Человека взбалмошного, затейливого, сложного. Но любившего «СЭ» до умопомрачения.

Нас с Кружковым Рубин увольнял раза три. Всякий раз — по ничтожным поводам. Например, задел в интервью Вячеслав Колосков рубинского приятеля Владимира Алешина. Кто виноват? Мы, написавшие! Уволить, растоптать!

Гескин немедленно вставал на защиту — но даже ему не сразу удавалось смягчить буйного Ивана Георгиевича.

— «Разговор по пятницам», такая рубрика! — мягко втолковывал Гескин. — Наш золотой фонд!

— Пусть «Разговор по пятницам» пишет кто-то другой, — не унимался Рубин, постукивая двумя ладошками по столу. — Вот, например...

Взгляд его вдруг падал на Бориса Богданова. Человека с восемью иностранными языками. И прочими достоинствами.

— Вот Боря, например!

Боря бледнел. Но Гескин приводил Рубина в чувство. Как и всех нас. Увольнение отменялось, хозяин «Лужников» Алешин оставался неудовлетворенным.

Но любил Рубина при всех его чудачествах Владимир Моисеевич искренне. Годы и разошедшиеся пути ничего не изменили.

Стоило кому-то из нас посмеяться, недобро вспомнить Рубина — Гескин всерьез обижался за друга. С печалью говорил, что мы ничего не понимаем. Может, поймем после. Хотя не факт.

Владимир Гескин и Оле Эйнар Бьорндален в редакции «СЭ» в апреле 2012 года.
Фото Александр Федоров, «СЭ»

Гескин был могучей фигурой в тогдашней журналистике. Знающий всех. Многими любимый. Я убеждался — для него невозможного мало.

Да вот пример: долго я охотился за Федором Конюховым. Не знал, с какой стороны подступиться.

Поделился печалью с Гескиным. Мимоходом, не рассчитывая на помощь. Откуда Гескину знать Конюхова?

— Тебе нужен Федор Филиппович? — даже удивился Гескин. — Дай минуту.

При мне снял трубку телефона. Короткий разговор. Черкнул номер на бумажке:

— Звони, договаривайся. Он ждет.

***

Я вспоминаю, как сидели в квартирке Гескина на Старой Басманной. Владимир Моисеевич приоткрыл занавеску, кивнул в сторону окна.

На противоположной стороне желтел особняк.

— Усадьба Муравьевых-Апостолов. Обязательно загляни.

Пресс-атташе «Спартака» Дима Зеленов напомнил мне историю, случившуюся в тот вечер. Я вспомнил — а ведь точно, было.

Пили водку. Жена Владимира Моисеевича отошла на кухню — и он склонился над столом. Шепотом проинструктировал:

— Когда вернется, похвалите вот эту картину. Юля сама вышивала.

Было нас человек семь.

Юля вернулась с каким-то пирогом — и мы одновременно вскричали:

— Какая замечательная картина!

Сразу все поняв, Юля с веселым упреком взглянула на Владимира Моисеевича...

***

Многие ждали, что после смерти Кучмия именно Гескин станет главным редактором. Почему-то не стал. Может, не пожелал сам?

Можно гадать, что было бы со «Спорт-Экспрессом», если б Владимир Моисеевич тогда решился.

Владимир Гескин.
Фото «СЭ»

Но он в главные не пошел. Сейчас понимаю — наверное, правильно сделал. Он был идеальным «вторым тренером». Славным, чудесным, добрейшим. Юморным до невозможности. Не желающим никого бранить, ни с кем ссориться. Любая размолвка была для него мучительна.

Я часто вспоминаю людей из «СЭ» конца 90-х. Того же Гескина. Желтоватые усы, свитер, лавина обаяния. Легкость в отношении к жизни необычная. Тонкие заметки в собственном исполнении. Жаль, писал уже редко.

Думаю: я и в журналистику-то когда-то приходил, чтоб стать таким же, как мои кумиры из 90-х. До чего они были красивыми, талантливыми людьми — словами не передать. Не вина Гескина, что я таким не стал. Но пока не теряю надежду.

Светлая память, Владимир Моисеевич.

Вас-то точно не забудут.

Читать «СЭ» в Telegram Дзен ВКонтакте Max
Новости