К нему шли со всеми печалями. Памяти Владимира Гескина
Мне сообщили, что умер Владимир Гескин — я не поверил. Не верю и сейчас, когда прошло два часа и все сто раз подтвердилось. Когда сам уж отвечаю дозванивающимся: «Да, правда...»
Мне тяжело вдумываться в подробности от близких людей: «Что-то с почками. Два раза откачали, в третий — не смогли».
Я думаю о другом — вот созванивались мы раз-другой в год, а стоило бы почаще. Его «Юрка, привет» и сейчас у меня в ушах. Интонация у Гескина была мальчишеская, неповторимая. За ней не угадаешь 73 прожитых года. Мне трудно объяснять самому себе, что больше этого не услышу.
Знаю точно: если б не Гескин — я бы не задержался в «СЭ» почти тридцать лет назад. Газетные генералы были прекрасны собой, вальяжны, неторопливы. Многие были с усами. Некоторые — на Range Rover. Очень модном в ту пору автомобиле.
На каждого я смотрел как на икону. Раскрыв рот. Их фамилии звучали для меня словно музыка. Я думать не смел, что окажусь однажды в «поминальнике» на последней полосе. Всякое изменение в этой колонке становилось сенсацией. В моей памяти и сегодня словно песенный куплет: Гескин, Дмитриев, Россошик, Вайцеховская...
Генералы были погружены в собственные дела с головой — конечно ж, им было не до юниоров. Не до бурлящего зала отдела футбола.
Юнкоры менялись довольно часто. Запоминать в лицо и по имени смысла не имело.
Но вот Гескин помнил всех. Это к нему в кабинет бегали со своими печалями такие, как я. Звучит глуповато — но точно: согревал теплом. Благодаря Гескину редакция становилась родным домом. Многие, собравшись уходить, после разговора с Гескиным комкали заявление, швыряли в урну.
Дойди они вдруг с этой бумажкой до Кучмия, главного редактора, — в том кабинете их переубеждать не стали бы. Но вот Гескин отговаривал от глупостей жизнерадостно и талантливо. Казалось бы, от одного кабинета до другого — пять шагов по коридору...
***
Редакционная жизнь — миллион поводов для обид. В этом смысле мало чем отличается от балетной.
Но обижаться на Гескина было невозможно. Мне даже смешно об этом думать. Хотя был случай...
Владимир Моисеевич включил меня в бригаду на афинскую Олимпиаду. Ну и начал морально готовить, выбивать дурь на свой манер. Что б я ни написал — слышал: «не так», «плохо»...
От череды «не так» я сник настолько, что в самом деле растерял форму. Разуверился в себе полностью. Ничего, кроме кошмара, Олимпиада не обещала.
Отправлять размякшего корреспондента в Афины смысла не было — и сам же Гескин меня из списка вычеркнул. Со скорбным торжеством.
Я ходил совершенно ошеломленный, надувшийся по редакционным коридорам. В его кабинет не заглядывал. Скажу больше — договорился с конкурирующим изданием, что вот-вот перейду к ним. Только недельку подумаю. От другого издания и поеду в Афины.
Стены кабинета Гескина были прозрачные — конечно же, он видел мою сутулую фигуру.
— Ну-ка загляни, — слышу в спину добродушное.
Поджав губы, захожу. Сажусь.
Не знаю, что Гескин говорил. Как гипнотизировал. Но через три минуты я и думать не желал ни о каких уходах. Лед растаял. Вместе с обидами.
Я наспех выговаривался, размахивал руками. Слезы не размазывал, этого не было.
Вышел в коридор почти счастливый. Огляделся. Удивился самому себе — как я думать-то мог об уходе? Как я смогу без всего этого? Здесь же мой дом!
...Недавно наткнулся в букинистическом отделе магазина «Москва» на его задорную книжку с тысячей баек. Найдите и вы эту книжку, почитайте. Она изящная, смешная. Не ошибетесь — на обложке развод от винного стакана...
***
Безусловно, Владимир Моисеевич был самый теплый, самый участливый и озорной из начальников. В ту пору я мучительно пытался нащупать внутри себя — кого ж он мне напоминает? Вот кого? А ведь напоминает же!
Однажды осенило — большого артиста Михаила Жарова в роли участкового Анискина. Радостно сообщил об этом самому Гескину. Владимиру Моисеевичу полет моей творческой мысли не слишком понравился. Посмотрел поверх очков критически. Пожал плечами, не отыскивая сходства.
При всей любви к молодежи одернуть каждого из нас было для него проще простого.
Я осмелел в отношениях со вторым человеком в редакции настолько, что однажды потерял стыд. Приоткрыл дверь его кабинета:
— Владимир Моисеевич, можно у вас перекурить?
Мне не перекурить хотелось в его кабинете — просто посидеть, поговорить. Но что сказано, то сказано.
— У меня что, курилка здесь?! — взорвался Гескин.
Я быстренько-быстренько захлопнул дверь...
Чего мне никак не удавалось — перейти на «ты». Хоть предлагал Гескин не раз, морщась от выканья. Я даже завидовал Игорю Рабинеру, который говорил Гескину «ты» вполне естественно. Но я переломить себя не смог.
***
На Олимпиаде в Сочи Гескин возглавлял бригаду «СЭ».
Мне не казалось, что дается ему все это тяжело. Тем более Олимпиада для него не первая, а сорок первая. Если не сотая.
Вдруг произнес:
— Эта Олимпиада для меня последняя.
Я чуть отстранился. Переспросил, не веря ушам:
— Владимир Моисеевич?..
— Последняя, последняя, — подтвердил он спокойно, грустно.
Я так и не поверил. В последний день, толкаясь в переполненном аэропорту, я остановился перед рамкой металлоискателя. Оглянулся назад, отыскал глазами Гескина:
— Владимир Моисеевич! Точно последняя Олимпиада?
— Последняя, — кивнул он.
— Тогда проходите... — подвинулся я, уступая дорогу.
Гескин переживал внутри себя что-то, о чем я не догадывался. Переводить в шутку всю эту олимпийскую историю ему совсем не хотелось. Взглянул устало. Почти раздраженно.
Мы не виделись лет десять, наверное. Но я помню Гескина, будто все было вчера. Каждый из его свитеров и жилеток. Кабинет, наполненный сизым дымом.
Выплывают из глубин памяти какие-то потешные истории — и мне хорошо, я улыбаюсь, забыв про повод...
У Кучмия был новый, холеный Range Rover. У Гескина — древний, рассыпающийся на ходу. Всякий вечер, уезжая из редакции, Владимир Моисеевич распахивал двери для редакционного молодняка.
Не всякая поездка обходилась без драм. Наутро кто-то из юнкоров докладывался:
— Снова джип Моисеича расталкивали на заправке...
***
Помню, как разболелся зуб. Охая, проинформировал Гескина.
Тот мгновенно выстрелил историей:
— Однажды я в бассейне утопил челюсть!
— Да? — не поверил я. — Чем дело кончилось?
— Ныряли, нашли! Вот она!
Гескин ловким цирковым движением выхватил ее изо рта — и положил передо мной на стол.
Я глядел на это представление совершенно ошарашенный. Переводя глаза с Гескина на челюсть и обратно.
Боль отпускала...
***
У Гескина при всей мягкости были четкие представления о дружбе и чести.
Всякое говорили про Ивана Рубина, бывшего гендиректора «СЭ». Человека взбалмошного, затейливого, сложного. Но любившего «СЭ» до умопомрачения.
Нас с Кружковым Рубин увольнял раза три. Всякий раз — по ничтожным поводам. Например, задел в интервью Вячеслав Колосков рубинского приятеля Владимира Алешина. Кто виноват? Мы, написавшие! Уволить, растоптать!
Гескин немедленно вставал на защиту — но даже ему не сразу удавалось смягчить буйного Ивана Георгиевича.
— «Разговор по пятницам», такая рубрика! — мягко втолковывал Гескин. — Наш золотой фонд!
— Пусть «Разговор по пятницам» пишет кто-то другой, — не унимался Рубин, постукивая двумя ладошками по столу. — Вот, например...
Взгляд его вдруг падал на Бориса Богданова. Человека с восемью иностранными языками. И прочими достоинствами.
— Вот Боря, например!
Боря бледнел. Но Гескин приводил Рубина в чувство. Как и всех нас. Увольнение отменялось, хозяин «Лужников» Алешин оставался неудовлетворенным.
Но любил Рубина при всех его чудачествах Владимир Моисеевич искренне. Годы и разошедшиеся пути ничего не изменили.
Стоило кому-то из нас посмеяться, недобро вспомнить Рубина — Гескин всерьез обижался за друга. С печалью говорил, что мы ничего не понимаем. Может, поймем после. Хотя не факт.
Гескин был могучей фигурой в тогдашней журналистике. Знающий всех. Многими любимый. Я убеждался — для него невозможного мало.
Да вот пример: долго я охотился за Федором Конюховым. Не знал, с какой стороны подступиться.
Поделился печалью с Гескиным. Мимоходом, не рассчитывая на помощь. Откуда Гескину знать Конюхова?
— Тебе нужен Федор Филиппович? — даже удивился Гескин. — Дай минуту.
При мне снял трубку телефона. Короткий разговор. Черкнул номер на бумажке:
— Звони, договаривайся. Он ждет.
***
Я вспоминаю, как сидели в квартирке Гескина на Старой Басманной. Владимир Моисеевич приоткрыл занавеску, кивнул в сторону окна.
На противоположной стороне желтел особняк.
— Усадьба Муравьевых-Апостолов. Обязательно загляни.
Пресс-атташе «Спартака» Дима Зеленов напомнил мне историю, случившуюся в тот вечер. Я вспомнил — а ведь точно, было.
Пили водку. Жена Владимира Моисеевича отошла на кухню — и он склонился над столом. Шепотом проинструктировал:
— Когда вернется, похвалите вот эту картину. Юля сама вышивала.
Было нас человек семь.
Юля вернулась с каким-то пирогом — и мы одновременно вскричали:
— Какая замечательная картина!
Сразу все поняв, Юля с веселым упреком взглянула на Владимира Моисеевича...
***
Многие ждали, что после смерти Кучмия именно Гескин станет главным редактором. Почему-то не стал. Может, не пожелал сам?
Можно гадать, что было бы со «Спорт-Экспрессом», если б Владимир Моисеевич тогда решился.
Но он в главные не пошел. Сейчас понимаю — наверное, правильно сделал. Он был идеальным «вторым тренером». Славным, чудесным, добрейшим. Юморным до невозможности. Не желающим никого бранить, ни с кем ссориться. Любая размолвка была для него мучительна.
Я часто вспоминаю людей из «СЭ» конца 90-х. Того же Гескина. Желтоватые усы, свитер, лавина обаяния. Легкость в отношении к жизни необычная. Тонкие заметки в собственном исполнении. Жаль, писал уже редко.
Думаю: я и в журналистику-то когда-то приходил, чтоб стать таким же, как мои кумиры из 90-х. До чего они были красивыми, талантливыми людьми — словами не передать. Не вина Гескина, что я таким не стал. Но пока не теряю надежду.
Светлая память, Владимир Моисеевич.
Вас-то точно не забудут.