«Тарасов хоккеистов в грош не ставил. Людей убирал без рассуждений». Истории диктора ЦСКА
Мой герой водит пальцем по фотографиям. Что-то рассказывает тем самым голосом, который знают все болельщики Москвы.
А я слушаю и наблюдаю с таким блаженством, что даже теряюсь на секунду. Выскальзываю сам у себя из-под контроля.
Вот сейчас мне надо б перечислить, чем он знаменит, этот жилистый старик. Но я затрудняюсь: с чего начать?
С того ли, что он диктор на всех матчах ЦСКА (да и не только ЦСКА) с 60-х?
С того ли, что дружил с великими хоккеистами былых лет и помнит миллион занимательных историй?
А может, с того, что нашел, разглядел для большого хоккея юного Владимира Крутова? Или с его работы в программе «Время»? Или важнее годы, когда выпускал со своим другом Владимиром Перетуриным «Футбольное обозрение»?
В нашей крошечной переговорной «СЭ» герои, случалось, плакали. Костерили недругов предпоследними словами. Кто-то топал ногами и тряс кулаком.
Но чтобы петь... Нет, не пел никто. Сегодняшний герой стал первым. Да как пел — бархатно, закинув голову. Не спотыкаясь на самых высоких, коварных переливах.
Завороженные трелями, вглядывались сквозь стекло в наши силуэты редакционные девушки. Качали кудрявыми головами.
Моего героя зовут Николай Чигирин. Ему 82 года — но попробуйте, угонитесь за ним в перемещениях по Москве. Николай Владимирович успевает на все матчи. Даже на те, которые начинаются одновременно.
Позвоните Чигирину в любое время — дома не застанете. Он либо в трамвае, либо на хоккее. А вот сейчас сидит в редакции «СЭ» и водит пальцем по фотографиям...
Я выпрашиваю какие-то — но Николай Владимирович пододвигает к себе одну, другую, третью стальной рукой. Из этих пальцев не вырвать ни клочка.
— Только если переснять!
Как я сам не додумался — удивляюсь...
Харламов
Кого-то я узнаю на этих снимках, произношу глухо:
— Мальцев, Харламов...
— А за поясом у них что? — восклицает мой герой задорно. — А?!
Протерев очи, вижу: ого! За поясом-то бутылки с портвейном. Неудивительно, что такая фотография прошла мимо газет.
— А вот Харлам уже в другом виде...
Для Николая Владимировича тот действительно «Харлам». Юность пролетела рядом.
— А вот это Володька Богомолов, — указывает Николай Владимирович на незнакомого мне парня. — Царство небесное, в 2023 году умер. Центровой был в их тройке. Прозвище у него было — Буги.
— У Харламова прозвища не было?
— Как не было? Было!
— Ну и какое?
— Клири. В Америке было два брата Клири, Вильям и Роберт. На Олимпиаде 1960 года играли. Но как-то не привязалось. Хорликом звали, но тоже недолго. Потом только Валеркой. Мы дружили довольно близко. Часто бывал в той коммуналке на Сивцевом Вражке, где я провел 60 лет. Видите карточку? Свадьба Харламова! Красная площадь!
— Это не фотомонтаж?
— Что вы. Все настоящее! У меня фотографий Харламова на целый альбом. Но семейная жизнь была у него не самая счастливая. После второй аварии Валерка приехал ко мне и вдруг говорит: «Не хочу домой. Ничего не тянет...» Это все разговоры про «совет да любовь». Я многого рассказывать не могу. Познакомил его с Ириной Малец.
— Мальцев?
— Да. Так, встречались и встречались. Потом она забеременела. Валерка сразу: «Это не мой!» Тетя Бегония, мать Валеры, говорит — пусть принесет ребенка, посмотрим. Если твой — надо жениться. Ну, принесла, развернула. Копия Харламова! А потом Валерка ко мне приезжал: «Коль, я у тебя переночую?» — «Валер, в чем вопрос...»
— Вместе куда-то ходили?
— Как-то позвонил: «Коль, я скоро к тебе. Потом двинем в «Россию». С юга приехал знакомый, приглашает...» Я взглянул на часы: «Валера, а не поздно ли?» Было часов восемь. «Нормально, — отвечает. — На пару часов заскочим, и все». Посидели чуть-чуть, я тронул Харламова за рукав: «Пора!» Все, он допил — и уехали. Выпили, кстати, самую малость.
— Был бы он за рулем в то утро, когда погиб, — никакой аварии не было бы?
— Да конечно! О чем говорить? Мы сколько раз ему говорили: «Не доверяй Ирине руль, не доверяй!»
— Вы в гостях у Харламова бывали?
— Даже у родителей его, дяди Бори и тети Бегонии. Жили они в Угловом переулке, неподалеку от Белорусского вокзала. Простая-простая квартира.
— О гибели как узнали?
— Думаю, узнал одним из первых. Мы должны были встретиться, пивка попить — Ванька Авдеев, Гена Цыганков, который тоже не поехал на Кубок Канады, Харламов и я. Мы дружили. Ребята собрались ко мне приехать, я еще холостой был. Думаю — креветок им наварю. Вдруг звонок, Ваня Авдеев говорит: так и так...
— Встречаться уже не стали?
— Да куда там, все отменилось...
— Из похорон Харламова что вспоминается?
— Хоронили в ливень. Народу сколько было, ох! Особенно помню слезы Юрки Блинова.
— Они были настолько близки?
— У них даже дни рождения рядом — Блинов родился 13 января, Харламов — 14-го. Почти ровесники, разница в год. Блинов с Харламовым выигрывали первенство Советского Союза среди юношей.
— Вспоминаете фамилию «Харламов» — сразу какой эпизод перед глазами?
— Идет со льда в раздевалку — я говорю: «Валера, период сижу — а ты все никак не забьешь. Дай работу!» Что вы думаете? Выходит — и забивает две подряд! А как музыку любил, о-ей...
— Что особенно нравилось?
— Как мне вспоминается — Come Together. Это «Битлз», песня 1969 года. Обычно он пластинки не давал, очень дорожил. Но у нас была история особая. Мне привезли из-за границы пластинку Лещенко.
— Льва Валерьяновича?
— Да какого Валерьяновича? Петра Лещенко! Я с этой пластинкой сразу к Харламову.
— Неужели «Скажите, почему» или «Я Сибири не страшуся» — это для молодого Харламова?
— Представляете — зашло! Сразу переписал себе. Потом приношу ему пластинку ABBA, мне тоже кто-то дарил. Валера расчувствовался, дал мне переписать Робертино Лоретти и что-то испанское, привез из Мадрида. Еще Come Together, конечно. Но с условием.
— Какие условия между друзьями?
— Отдал мне пластинку в 3 часа дня, когда вернулся с тренировки. На следующий день в 9 утра она должна была быть у него на столе.
— Как сурово.
— А только так и можно было. Иначе всю коллекцию приятели заиграли бы. Он на бобинах писал, это катушки с пленкой. Как-то приношу ему бобину с какой-то музыкой: «Перепиши себе». Он вслушался: «Откуда у тебя такое качество?!»
Сивцев Вражек
— Много великих хоккеистов побывало в вашей коммуналке на Сивцевом Вражке?
— Даже не представляете сколько. Расскажу — не поверите! Они у меня расписывались на стенке, прямо на обоях. Вот сейчас закрываю глаза — вспоминаю каждую закорючку. Иванов, Рагулин, Деконский, доктор Леша из ЦСКА, Харлам, Блинов... О, Кузькин Виктор Григорьевич!
— Кузькин — фигура.
— Григорьич первую свою, можно сказать, брачную ночь провел в моей комнатушке.
— Да над кроватью мемориальную доску стоит повесить.
— Жил он тогда на Хорошевке, в однокомнатной квартире с мамашей. Как-то познакомился с Татьяной. Гуляли в арбатских переулках. Вдруг звонок мне: «Коля, к тебе можно?» — «Пожалуйста». Посидели. Потом тихонечко спрашивает: «Коля, тебе есть куда податься?» — «Витя, какие трудности? На шестом этаже мой лучший друг...» Отправился к нему.
— А комнатушку оставили великому капитану?
— Утром возвращаюсь — их уже нет. Культурно ушли, чтобы никого не будить. А то пойдут разговоры. Это случалось — ребята-хоккеисты ко мне приезжали, сам я уходил.
— Потом писали пожелания на стене?
— Нет. Только автограф и число. Недавно с Виктором Андреевичем Полупановым вспоминали — свадьба у него была в «Праге». Это же рядом со мной!
— Его брачная ночь тоже случилась в вашей коммуналке?
— После свадьбы человек пять ко мне домой завалились! Ха-ха! Я что еще делал? Бутылку из-под шампанского им давал, чтоб расписывались. Потом аккуратно этикетку отпаривал. Помню, прямо на полупановской свадьбе бутылку пустил по рядам. Ведь где-то это все лежит...
— Найти бы.
— Ищу — и не нахожу!
— Полупанова знала вся страна. Свадьба была большая?
— О-ой! Огромная. В центральном зале «Праги» не протолкнуться. Там фигуристов много пришло. Первая жена-то у него Юля Богданова. Время спустя развелись.
— Это известная фигуристка?
— Еще какая! Одна из шестерых, которые пришли к Стасу Жуку со стадиона «Юных пионеров». Среди них была и Роднина, кстати.
— Драка-то на свадьбе была?
— Обошлось...
— Тот дом на Сивцевом Вражке еще стоит?
— Стоит! В нашу коммуналку заехал человек, который сделал из нее салон звукозаписи. Внутри все снес, оставил только несущие стены.
— Все автографы в утиль?
— Конечно. Он и не вчитывался, наверное. Особенно жалко автографы Кузькина и Харламова. От Григорьевича у меня и клюшка оставалась, другу потом отдал. Цифра «4» выцарапана. Дружба с той командой у меня была настоящая, без напрягов. Я среди них был свой человек. О Тарасове знал то, что и команда-то не знала...
— Юрий Любимов в своем директорском кабинете Театра на Таганке тоже просил известных людей расписываться на стене. А самых дорогих — на двери: «Если что, я ее на себе унесу»...
— У меня на двери никто не расписывался. Как-то Эдику Иванову предложил. Он усмехнулся, пальцем по ней постучал: «О, какая фанерка. На нее кулаком чуть надавлю — развалится. Давай-ка я лучше не стене». А расписывались чертежным пером, таким широким. Александр Павлович Рагулин у меня там бывал. Как-то пришел последний заслуженный тренер Советского Союза. Получивший звание не за хоккеистов.
— Это кто же?
— Анатолий Рагулин, брат Александра Павловича. Его пригласили разрабатывать систему тренировок для космонавтов. Вот так и стал «заслуженным». Жил Рагулин в одном доме с защитником ЦСКА Игорем Диковым. Тот стал поддавать. Так Анатолий Павлович взял его к космонавтам, посадил в барокамеру. Все, бросил пить!
— Сильный ход. Вы вспомнили великого Эдуарда Иванова по прозвищу Индей. У него лицо было все время багровое — но ведь не так уж и зашибал?
— Это не от зашибания. У него особенность — кровеносные сосуды очень близко. Как-то сфотографировал его на свой аппарат. Получился будто шахтер, весь черный, потный. Говорит: «Коль, ты ее никому не показывай...» Нет, Индей не особенно выпивал. Вот Палыч мог.
— Рагулин-то?
— Да, Александр Палыч. Что было, то было. Он пил не пьянея. А это коварная штука! Так и посадил печень. Помню, как-то завалились ко мне ребята из ЦСКА. Леша-доктор, Рагулин, потом Деконский подошел. Говорят: «Четвертинка есть, а пить не хочется. На, Коля, забирай ее». Поставил им чай — и ушел. У них свои разговоры. Беру чекушку, иду во двор. Думал, там ребята сидят, им отдам. А никого нет. Что ж делать?
— У меня не возник бы вопрос, что делать.
— Ну! Не выливать же? Сам выпил. Ни закуски, ничего.
— Рагулин умер как-то внезапно.
— Кажется, Александр Павлович прямо во дворце умер. После тренировки. Потом брата, Антона, хотели подзахоронить к нему в могилу. Вдова не позволила!
— Так куда положили?
— Рядом, на Ваганьково. В колумбарий. Последний оставшийся брат, Михаил, сказал: «Если меня не станет — в колумбарий рядом с Антоном. Или в ту же нишу. А если вдовы Александра Павловича к тому моменту не будет — то к Саше в могилу». С сыном Александра от другого брака они так и договорились. Вдова-то считает, что она главная во всем. Меня знать не знает и знать не хочет. Вот вдова Кузькина Татьяна обнимается при встрече, встречаемся на могиле Григорьевича. Боброва то так, то эдак. Света Виноградова, вдова Вени Александрова, тепло относится. Вдове Эдика Иванова я собрал все видео — даже как он в «Крыльях» играл, не говоря уж про сборную...
— Чем Михаил Рагулин занимается?
— Софтболом. Или как он называется? На паркете играют. Кажется, вице-президент федерации. Ему 80 лет!
«Гуляет Маяковский без трусов...»
— На Сивцевом Вражке жили Ширвиндт, Арканов...
— Ширвиндта я не помню, а вот Арканов жил в нашем доме на первом этаже. Мы были знакомы. Как-то приходит к Перетурину в «Футбольное обозрение», видит меня — присматривается, присматривается... Потом: «Сосед?» — «Ну!» Вообще, соседи были удивительные. Рядом баскетболист Виктор Зубков, Юрий Рост, легендарный вертолетчик Миль, а на восьмом этаже доживал Никита Сергеевич Хрущев...
— Ого. В гости ходили?
— Телеграммы ему носил. Тогда же в ящик не бросали, а надо было в руки вручить, расписаться. Я на почте подрабатывал.
— Кстати, Ширвиндт вспоминал горку на Сивцевом Вражке. Под горку расталкивал свою «Победу», которая не заводилась...
— Есть горка! Параллельно идет Гагаринский переулок, рядом Староконюшенный. Страшный перекресток, на котором постоянно аварии. Все с горочки летят — «а!» А я в 62-м летел на велосипеде. Неподалеку от дома Нащокина, где Пушкин останавливался, навернулся так, что весь переломался... Могу по арбатским переулкам провести экскурсию так, что вы скажете: «Не может быть!»
— Окуджаву видели регулярно?
— Как вас сейчас. Как и полярника Папанина, Мариэтту Шагинян... Всем телеграммы носил! Так набегался по этажам вверх-вниз, что ушел в легкую атлетику. Телеграммы-то таскать еще ничего. А вот книжки, приложение к «Огоньку» — здесь пропотеешь. Или вот: несу телеграмму в праздничный день — и чувствую, что тяжелая. О смерти, а не поздравительная. Не знаю почему! Отдаю женщине, она закрывает дверь — и слышу плач...
— Самая смешная история, которую помнила та квартира в Сивцевом Вражке?
— Отец обожал животных. Все подбитые птицы жили у нас. Как-то лисенка притащил — тот начал лаять на балконе. Еле-еле пристроил в зоопарк. Потом принес ворона со сломанным крылом. А соседка звала мужа, картавила: «Сегежа, Сегежа!» Вдруг посреди ночи этот ворон принялся картавить еще сильнее, будто передразнивая: «Сегежа! Сегежа!» Сосед вскочил, слышу голос: «То собаки у них лают, то Сережа...» Папа у меня был удивительный! Был сотрудником уголовного розыска. Как-то в Севастополе сигнал: по пляжу разгуливает пролетарский поэт Владимир Маяковский с лозунгом «Долой стыд и позор».
— Извиняюсь — голый?
— Абсолютно. Без трусов.
— Даже я себе такого не позволял. Хотя с такой фамилией было бы простительно.
— Вот нужен человек, который возьмется Маяковского вывести с пляжа. Отец у меня высоченный. Надел черные шорты, взял напарника. Пошли. Маяковский-то здоровяк, но спокойно отреагировал. Кстати, я недавно нашел немой фильм с участием Маяковского «Барышня и хулиган». Почему-то говорят, что он утрачен. Маяковского я так люблю! Великий талант!
— С вашим-то голосом — представляю, как читаете.
— Я с Маяковским выступал на конкурсе чтецов. Занял второе место. Ну, пускай. Вот это читал (декламирует): «Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету...» Представляете — только второе место?! Правда, первое отдали тоже за Маяковского. Парень читал «Облако в штанах». Я бы Есенина прочитал — но тот был запрещен. Я очень увлекался тем, что Маяковский писал и рисовал в «Окнах РОСТА». Помните — «Нигде кроме, как в Моссельпроме»?
— Как не помнить.
— А вот еще милое — «Если хочешь быть сухим в самом мокром месте, покупай презерватив в Главрезинатресте».
Полупанова выгнали за бутылку шампанского
— Мы вспоминали Полупанова. Это же необъяснимая история — хоккеист в самом соку был отчислен из ЦСКА. Что случилось?
— Все очень просто. На Призе «Известий» они с Валерой Васильевым после матча зашли в буфет. Это было в Лужниках. Выпили-то бутылку шампани!
— Пустяк для богатыря.
— Ну и прозевали автобус сборной, тот уехал в Новогорск без них. Рванули за ним на такси. Думали, обгонят. А не получилось, Ленинградка забита!
— Приехали к закрытым воротам?
— Да. Автобус зашел на территорию — их нет. Если б успели, была бы совсем другая история. Но не вышло. А Тарасов же все делал чужими руками — он-то чистый!
— Что придумал в этот раз?
— Кому-то из динамовцев говорит: «Ты доложишь Аркадию Ивановичу, главному тренеру сборной, о Васильеве. А Фирсов доложит о Полупанове». Динамовцы потом говорят Чернышеву: «Аркадий Иванович, это же первый такой залет. Давайте простим». Васильева простили. А Тарас — «Нет, не надо прощать!» Вот так Полупанов вылетел из ЦСКА.
— Куда отправился?
— Его взял Кулагин к себе в «Крылья». С удовольствием!
— Истинная причина — почему Тарасов это сделал?
— Это необъяснимо. Он никогда не рассказывал.
— Игрок-то замечательный.
— А он игроков не считал. Думал, еще найдет центрального такого же, не хуже. Хоккеистов не ставил ни в грош. Поэтому его и звали Душегубом сами хоккеисты. Иван Сергеевич Трегубов перед кончиной говорил: «Если умру — на моих похоронах самого не должно быть». Он даже фамилию не называл!
— Тарасов исполнил пожелание — на похороны Трегубова не явился?
— Не было его. Понимал — может случиться что-то неприятное. Тарасов на многих похоронах не присутствовал. А с Трегубовым у меня вышла история! В кинотеатре «Минск» чествовали «Крылья Советов», стали чемпионами СССР. Иван Сергеевич пришел со всеми медалями на ленте.
— Там большие килограммы.
— Да, прилично. К вечеру танцы, Трегубов говорит: «Возьми медали, спрячь. А мне дай водку». Прячу в сейф. Наутро ходит потерянный: «Где мои медали? Коля, кому я отдал?» — «Пойдем ко мне в радиоузел...»
— Обрадовался?
— Не то слово! Сразу: «Сколько я тебе должен?» — «Сергеич, иди отдыхай, выпей за меня».
— Собственные хоккеисты настолько его не любили?
— Соки выжимал! Тот же Рэм, Ромишевский, гораздо дольше играл бы. Альмета гнобил за то, что выпивает. А что, у Аркадия Ивановича не пили в команде? Еще как пили. Или у Кузьмича, Егорова, не пили? А в Ленинграде? Тарасов себя считал — «я родоначальник хоккея». Да какой ты родоначальник? Первым тренером сборной кто был?
— Егоров.
— Вот! Егоров-то войну прошел — а ты кто? А как хоккеист его же брат Юра, погибший с командой ВВС, был гораздо сильнее Анатолия Владимировича. Но он Юру высоко не ставил.
Космонавт в окне
— Самое удивительное отчисление из того ЦСКА — не считая Полупанова?
— Вот вам история. Это какой же год-то... В 65-м была вечеринка в Архангельском — там присутствовал Быковский. А вот победу в чемпионате-1964 отмечали поинтереснее. Тарасов вообще любил устраивать посиделки — ребята выпьют, языки развяжутся. Сам вслушивается.
— Ну и что было в 65-м?
— Собрались на даче у Голомазова. До сих пор помню, как все сидели, — вот Гагарин, вот Титов...
— Что-о?
— Да, Гагарин и Титов. Чуть поодаль Тарасов, Полупанов, Викулов. Ну и я тоже. Мне Рагулин наливает — я отодвигаю: «Палыч, не переводи продукт. Не буду». Был в ЦСКА такой хоккеист — Толик Дроздов. Прилично играл и в защите, и центрального нападающего. А тогда перебрал и расшумелся.
— Я ждал чего-то такого.
— Главное, что кричит? «Космонавты! Разве вы космонавты?!» Гагарин с Титовым сидят изумленные. Смотрят с интересом — к чему ведет-то? А Дроздов закругляет: «Вот я — настоящий космонавт! Сейчас я...» Подходит к окну и вываливается. Со второго этажа.
— Господи.
— Еще и делает какой-то кульбит. Был бы он трезвый — наверное, сгруппировался бы. Там деревья, немножко снега. А так — сломал руку!
— Вот беда. А дальше?
— Космонавты уехали под большим впечатлением. Дроздов наутро в гипсе является к Тарасову. Мятый, мрачный. Тарасов смотрит в упор: «Они-то космонавты, а ты, Толик, собирай вещи — и в Ленинград...»
— Что в Ленинграде?
— Доигрывать в СКА.
— Тот СКА — очень пьющая команда?
— Пф-ф-ф! Не то слово! Знаете, как ее называли? «Команда банкетного стола». Непьющие там оказывались — и то начинали закладывать. Умирали рано. Я ищу данные — найти не могу. Только написано — «от сердечного приступа». Даже даты нет. Вот нападающий Олег Иванов. Голова! Это второй Викул!
— Спился?
— Спился. Игорь Григорьев тоже начал поддавать. Вратарь их просто покончил с жизнью.
— Белошейкин?
— Нет, Белошейкин-то был позже. Как же его фамилия... Но кто-то сдерживался. Вот Дроздецкий меньше пил. Зато мог с утра до ночи играть в карты. Как он играл, ох!
— Говорили — на шулерском уровне.
— Просто раздевал! Один раз я с ним сел. Говорю: «В эти твои не играю, я в преферанс». Коля усмехнулся: «Да я и в преферанс могу» — «Уверен?» — «Запросто...»
— Чем дело закончилось?
— Сели в офицерского играть, там можно вдвоем. В этой игре мыслить надо. Обыгрываю его! Пулю расписываем — второй раз обыгрываю, третий. Скис: «Не могу, не моя игра...»
— А он во что играл?
— В «очко», еще в «листа». «Два листа», «три листа»...
— Там фарт нужен?
— Вот-вот. А в преферансе фарт фартом, а важнее другое. Как-то в Сочи ехали автобусом на Ночную лигу. Судьи меня зазвали сыграть. Сел и обыграл их. Деньги брать не стал. Живите, говорю...
«Волга» Коноваленко
— На какие интересные темы мы вышли. Мне казалось, сильнее всех квасило горьковское «Торпедо».
— Нет, СКА.
— И здесь не подвели мои земляки.
— Горький — не так. Там с умом пили.
— Это как — с умом?
— Горьковские начинали пить, уходя из хоккея. Так-то они очень здраво рассуждали. Умные ребята — Скворцов, Ковин, Миша Варнаков! Но очень менялись, когда заканчивали. Ребята из «Торпедо» спивались, когда не было работы. Вот человек еще играет — а год проходит, два, три, и все. На улице подначивают: «Да вы, хоккеисты, пить не умеете!» Ну и заводились.
— Любой заведется.
— Сейчас вспоминаю историю. Витя Коноваленко мне говорит: «Коль, ну что ты не пригоняешь-то?» — «Что не пригоняю?» — «Да машину. У тебя ж деньги есть...»
— О чем речь?
— Я тоже не понял. А Коноваленко меня научил — берешь у таксистов старую «Волгу», списанную. Тихонечко пригоняешь в Горький, не напоказ. Работяги старую загоняют в цех, разбирают. Оставляют только номера на двигателе. Все остальное — новье! Сел и поехал.
— Сколько это стоило?
— Мне Коноваленко сказал: «Не волнуйся, я все беру на себя. Ты много для ребят делал». Моя квартира для них всегда была как гостиница.
— Анатолий Ионов вспоминал — Коноваленко приехал к нему в Электросталь, выпил, с ножом кидался на его жену. Наутро ничего не помнил.
— Вполне представляю. Думаю, в подпитии Коноваленко был страшен. Прозвище Ионова помните?
— Федор Иванович.
— А откуда взялось — знаете?
— Сам рассказывал — пел хорошо. Как Шаляпин. А может, даже лучше.
— Лукавил! На эту версию даже Тарасов поддался. Как-то Кузькин говорит Ионову: «Толька, вот скажет тебе Тарас — заканчивай, иди на все четыре. Ну и куда ты?» Ионов глазами провел по площадке. Да вон, говорит, к Федору Ивановичу пойду в помощники.
— Федор Иванович — это?..
— Заливщик во дворце ЦСКА! Умнейший мужик, Протопопову подсказывал. Лед заливал как бог. Регулировал — кому мягче, кому жестче. С того момента к Ионову и прилипло — «Федор Иванович». Тарасов услышал, заинтересовался: «А почему так?» Ребята и пошутили — мол, поет как Шаляпин. Тарасов запомнил. Потом какая-то вечеринка, вытаскивает Ионова: «Пой!»
— Пришлось петь?
— А куда денешься...
— Ионов — милейший, забавный человек.
— Как-то ехали из Калинина с приключениями. Точно помню — рядом с шофером сидел Венька Александров. Толя Ионов был сзади, я и еще кто-то. Выходят, быстренько бутылочку на троих. Закусили бутербродиками. Толя Ионов крякнул: «ЦСКА лучше всех играет и лучше всех, культурно пьет!» Я на всю жизнь это запомнил — «культурно пьет».
— Ведь не этот пустяк вы назвали «приключениями»?
— Потом Венька Александров говорил: «Я думал, уж все. Еще один поворот, встречка...» За рулем солдатик, совсем молодой, резковато тормознул. Раскрутило машину — раза три вокруг оси, по встречной полосе! Только встали на обочине — мимо просвистела фура. Александров только выдохнул: «Уф-ф...» Откуда-то Тарасов узнал про это все. Сказал: «Коля, чтоб больше никого с собой в поездки не брал!»
— Космонавты на ЦСКА ходили часто?
— Вот это удивительно — Гагарин часто приезжал на тренировки, а на игры не особенно. А Герман Степанович Титов — наоборот, только на игры!
— Для такого человека находили особое место?
— Внизу такой барьерчик — там сидели судьи. Титов чуть выше. А я неподалеку. Окликал меня: «Коля! Дашь составы на минутку?» — «Герман Степанович, пожалуйста. Но если забьют, верните побыстрее...» Хотя состав ЦСКА я наизусть знал.
Режимщик
— С кем особенно дружили?
— Сама большая дружба у меня была с Венькой Александровым. Вениамином Вениаминовичем. До самого конца! Венька умер — я продолжаю общаться со Светланой, его женой. Она же дочь легендарного Александра Николаевича Виноградова. Как Вениамина травили!
— Травили?
— Еще как. Особенно в «Правде» Дворцов и компания. Писали — мол, трус и так далее.
— Почему трус?
— Вот они считали, что трус. Хотя ерунда полная! Просто Александров вовремя уходил от силовых приемов. Искусство нападающего в этом, чтоб ускользнуть от защитника, который пытается его размазать.
— Александров не любил силовую борьбу?
— Недолюбливал. Хотя мог! Изумительно работал клюшкой на скорости. Режимщик был. Как-то в Архангельском встречает: «Коль, поехали на рыбалку?» — «Ну поехали...» На машине отправляемся. Венька ни грамма там не выпил!
— Почему?
— Вот закон у него был. Говорю же — режимщик! Он умел пить. Знал, где, когда и с кем. А был в ЦСКА человек, который не прикасался к спиртному вообще.
— Вы про Викулова?
— Да, Викул. Помню, вернулись из первой поездки в Америку со сборной Викулов, Полупанов и Зимин. Как раз после Нового года. Сразу едем к Полупанову, у него день рождения 1 января. Отметили чуть-чуть.
— Даже там Викулов не выпил?
— Говорит: «Мне чуть-чуть сухонького. А лучше — водички...» Зима выпил побольше. Я еду Викула провожать, он на Почтовой жил. Потом Зиму — на Электрозаводскую. Таксист у нас один. Ему заранее Полупанов бумажку дал — 10 долларов. Тот счастлив. Всех развез, около своего подъезда думаю — дай-ка багажник проверю! Открой, говорю. Тот не хочет: «Да зачем?» — «Открывай, открывай...»
— Что там?
— Гляжу — а Зима забыл свой хоккейный мешок. Сумку-то к груди прижимал, а мешок забыл. На следующее утро мне Зимин звонит в панике: «Не помнишь, где мог оставить?» — «Приезжай ко мне...» Тот примчался на Сивцев Вражек, глазам не верит. Уже простился с баулом. Оказывается, там подарки из Америки. Вытащил черную рубашку, мне отдал.
— Таксист бы уехал и ничего не вернул?
— Конечно. Были случаи. Альметова провожали в Лужниках. Обычно я проверял, чтоб все вещи у ребят загрузили в пикап. Потом сам еду в первом вагоне, где вещи ЦСКА разложены, присматриваю. Что-то разложу, чтоб просушилось. А тут Альметов говорит: «Я сам возьму!» Бах — все пропало. Коньки, мешок...
— Таксист подрезал?
— Кто-то из своих. Его же друзья, которые провожали. Альмет уехал на своей машине — а мешок в другую сторону. Вот и все.
— Я вспоминаю — Вениамин Александров умер как-то странно.
— Разговоры шли про два варианта. Они с женой Боброва вместе работали во дворце ЦСКА. Лена — директор. Накричала на Александрова, тот распереживался. Сердечко и не выдержало. Я потом со Светой разговаривал. Говорила: «Сердце у Веньки...»
— А второй вариант?
— Будто был под этим делом. Но, зная Александрова, я не верю. Не тот человек!
— Вот так и гибли большие спортсмены. Раз — и сердечко не выдержало.
— А у кого-то вообще нелепая смерть. Наш знаменитый лыжник, призер Олимпиады по могулу Жиров, знаете, как разбился?
— Как?
— Под Дмитровом горка, шоссе резко идет вниз. Справа здоровенный валун. Жиров ехал на Volvo — и заклинило руль! Что он мог сделать? Прямо в этот валун влетел! Все еще поражались: неужели у Volvo такое может быть?
— В самом деле.
— А история Корженко?
— Это которому вратарь Тыжных на тренировке попал клюшкой в конек — и тот сломал шею о борт?
— Да. Но там Тыжных не виноват, больше сам Корженко. Но парень-то был потрясающий! Может, третий пропавший талант — после Валерки Буре и Толика Фетисова.
Викулов упал в костер, обгорело плечо
— Как запил Викулов?
— Опять же — друзья помогли!
— По хоккею?
— Нет, по двору. На его Почтовой были любители. И... вот он не умел пить. Играл — не пил вообще. Потом стал в школе ЦСКА работать — вот там потихонечку втянулся...
— В печальном состоянии вы Викулова видели?
— Один раз. Мне хватило.
— Сцена была безобразная?
— Да вообще... Я заглянул вечером в тренерскую ЦСКА. Вовка невменяемый. Не соображал, где находится. Жену Викулова Аллу очень хорошо знаю. Это я на похоронах Викулова был тамадой! Не тамадой, а как это... Ведущим, что ли?
— Викулова хоронили в открытом гробу?
— Да. Нормально выглядел, все сделали.
— Говорили, он обгорел, перед смертью упал в костер.
— Не-не-не. Это все разговоры. В костер он упал, но обгорело только плечо.
— Бомжевал в районе Хорошевского шоссе?
— Вроде где-то там. Вообще-то Викул залезал в такие места — никто не знал, куда идет. Домой ночевать приходил очень редко. Так и сгинул человек. Как этот, футболист...
— Калинов?
— Нет, из ЦСКА. Кубок Европы выиграл в 1960 году, был в том составе сборной. До этого на чемпионате мира-1958 играл.
— Ого. И стал бомжом? Кто ж это?
— Сейчас вспомню... Да, Герман Апухтин! Стал беспризорником. Умер не старым. Как вспоминаю, замерз под этим делом прямо в новогоднюю ночь. А Галка, жена, потом расхлебывала, расплачивалась...
— Набрал долгов?
— На его паспорт что-то оформили! Думаете, мало спортсменов замерзло на улице?
— Что-то я больше случаев не знаю.
— В горьковском «Торпедо» был неплохой защитник 1958 года рождения, Герман Кулев. Под сборной ходил. В 96-м замерз насмерть на улице в Нижнем.
— А Викулов умер на улице?
— Да, где-то на улице. Но похоронили очень достойно, на Троекуровском. Неподалеку Мишаков, Моисеев...
— Юрию Ивановичу такой памятник поставили — просто глыба.
— Так он заслуживает. Могилу Гусева видели? С женой умерли с разницей в два дня. Одна фотография на памятнике — они вместе.
— Жена не выдержала?
— Да, сердце. Ужасно переживала. А Сашка столько курил в последнее время — это кошмар какой-то!
— Из того поколения живых все меньше.
— Юрка Блинов жив. Кстати, непьющий. Не любит, не умеет.
— Оно и к лучшему, как жизнь показывает.
— Как-то мы с ним Новый год встречали. Он вообще к спиртному не прикоснулся. Я больше с его Татьяной выпивал. Блинов — феноменальный человек...
— Да мало ли непьющих. Сейчас модно.
— Я не об этом... Он в футбол играл не хуже, чем в хоккей! Мог и там стать заслуженным мастером спорта, играл за юношескую сборную СССР в футбол. А оборвала все случайность. Как-то главный тренер ЦСКА Бобров посмотрел на него в дубле и говорит: «Завтра бери форму, будешь против «Динамо» в запасе». Это ошибка, не говорят так! Вот как надо было?
— Как, Николай Владимирович?
— «Будь готов выйти в составе». Ну, Блинов и подумал — да кто меня выпустит? Взял бутсы с шипами для гаревого поля, в которых гонял за дубль. А надо было под траву, с крупными шипами.
— Его выпускают — и?
— Да, выпускают. Вот момент: Блинов один перед Львом Ивановичем — только ударь! Нога поехала — вместо удара катнул мячик. Весь стадион: «А-а-а!» Владимир Агапов, знаменитый защитник, изумился: «Что с Блиновым сделалось? Он же такие как дважды два забивал...»
— Чем дело закончилось?
— Бобров ему сказал — иди и тренируйся где хочешь. Такие футболисты даже дублю не нужны. Это был август, Блинов недавно закончил футбольную школу. Здорово играл и в хоккей. Я в ЦСКА: «Посмотрите на парня, пригласите! Только говорите не с ним, а с женой...»
— Уже женат был?
— Да, они рано расписались. На первенстве Москвы Блинов все говорил: «Постой с моей Татьяной, чтоб к ней не приставали». Локтев его взял в ЦСКА, отдал свой седьмой номер. Еще и сказал: «Ты будешь олимпийским чемпионом!» Все сбылось. Потом Смолин ушел из ЦСКА — его девятый номер забрал Блинов.
— Не было бы вас — не узнал бы мир олимпийского чемпиона Блинова?
— Да его и без меня в ЦСКА знали. Видели на первенстве Москвы. Но вот я настоял — и все сложилось. Драматично карьера у него завершилась. Так обидно!
— Что было?
— Какой-то конфликт — то ли с Тарасовым, то ли с Кулагиным. Ему сказали в ЦСКА: «Ты не нужен». Я убеждал: «Иди в «Динамо»...» Хотя Аркадий Иванович обычно опытных к себе не брал. Блинов-то уже олимпийский чемпион! Ладно «Динамо» — можно было в Воскресенск пристроиться. Тоже говорю: «Иди туда!»
— Там команда своеобразная.
— Воскресенск так не гулял. Там не попьешь. Хотя некоторым удавалось — вроде защитника Селянина. Вот этот мог заложить!
— А Блинов поехал вместо этого в какую-то глушь?
— Выбрал Саратов.
— Чем плохо?
— Вот в Ленинграде пили портвешок. Не водку, нет! В Москве тоже. Молодежная команда ЦСКА употребляла только портвейн. Динамщики — строго шампанское. Ребята из ЦСКА, кстати, тоже любили шампанское. В Горьком — пивко. Там по-настоящему пить начинали уже после хоккея. С размахом! А в Саратове при Роберте Черенкове вы не представляете, что пили. Скажу — не поверите.
— Авиационный бензин? Одеколон?
— Пили одеколон! В том-то и дело!
— Какое эстетство.
— Ну как Юра, тонкий хоккеист, мог заиграть в такой команде? Так и закончил. Сам виноват. Говорил ему: «Иди в футбол, тебя в любую команду Первой лиги возьмут. Через полгода заберут в Высшую, с твоей-то головой» — «Да ну...» Потом в журнале «Хоккей» работал.
«Я увел Крутова у «Спартака»»
— Когда-то вы мне говорили — нашли юного Крутова. Вот не знаю — верить, нет?
— Я нашел!
— Тогда рассказывайте.
— Был знаменитый журналист в легкой атлетике Володя Андреев. Такая голова! Среди ночи разбуди — про любого рекордсмена расскажет. Так сдружились, как родные стали. Приезжаю к нему 23 февраля, чуть-чуть пригубили. Говорит: «Коль, пойдем, хоккей посмотрим. У нас тут «Метеор» играет в низине...» Это стадиончик от завода «Рубин», недалеко от Триумфальной арки. Идем. Я сразу парня выхватил глазом. Говорю: «Как фамилия?» — «Крутов...»
— А дальше?
— Говорю приятелю — завтра снова приеду, поговорю с ним. «А что не сейчас? Подойди!» — «Алкоголем на него дышать? Еще подумает — пьянь какая-то...» На следующий день говорю тренеру ЦСКА Коле Голомазову: «Есть такой Крутов, изумительный парень. 1958 года». Тот поморщился: «Ну куда 1958-го? У меня Фетис, Авдеев, еще ребята...»
— Но убедили?
— Я не плюнул на это дело, все-таки поехал снова на тренировку «Метеора». Подхожу к тренеру, расспрашиваю про Крутова. А тот между делом: «Команда 1958 года, а Вовка — 1960-го...» — «Как 1960-го?! Это ж совсем другое дело!»
— Никто в больших клубах о нем не знал?
— Оказывается, по Москве молва о нем шла — у мальчишки и руки, и голова! Всех как стоячих объезжал. Только хоккейные спецы переговаривались, а никто за ним не приезжал. Только я.
— Так легко его отдали в ЦСКА?
— Что вы! Тренер уперся: «Приезжайте в сентябре, хоккей закончится — тогда...» Не надо, отвечаю. Вот два листочка, копирка. Сам Крутову диктовал: «Володя, пиши. Завучу детской спортивной школы ЦСКА Быстрову Вениамину Михайловичу от такого-то, проживающего там-то. Прошу принять, обязуюсь 1 сентября явиться на тренировку ЦСКА...» Еще и тренера заставил написать, что не возражает. Все! Дело сделано!
— В ЦСКА — сразу в основной состав?
— Нет, что вы. Ему было 15 лет. Поиграл за молодежку. Проходит время — из Останкино меня подвозит Евгений Майоров. Рассказываю ему. Он рассмеялся: «Так вот кто у меня тогда Крутова увел...» Он работал тренером в спартаковской школе, хотел Крутова забирать — я чуть-чуть опередил!
Программа «Время»
— Вы же поработали на программе «Время»?
— Редактором. А со мной рядом точно таким же редактором работал не поверите кто.
— Не томите, говорите.
— Андрей Малахов!
— Надо же.
— Мало кто об этом знает. Сам он не афиширует. Помню, 31 декабря в 9 часов вечера выпускали последнюю программу «Время» уходящего года. Короткий выпуск. Я притащил бутылку шампанского. А ведущей была Татьяна Веденеева. Потом втроем отметили Новый год. Мне все хочется позвонить: «Андрюша, помнишь встречу Нового года?»
— Хотел бы я отметить Новый год с Веденеевой. Лет 25 назад. Она в жизни такая же красивая, как на экране?
— Еще красивее.
— Вы лишаете меня покоя.
- В жизни как-то мягче. А на экране немножко съеживалась. А здесь — р-раз... Раскрылась! Она в фильме снималась, где Калягин в главной роли. Вот это ее настоящая красота, такая мягкая. На телевидении всех заставляли сильно мазаться. Грим сильно стягивает лицо. Передача заканчивается — она бегом все это смывать!
— Все это большая жертва.
- Я программе «Время» столько всего отдал! Например, отыскал в Красногорске весь архив «Советского cпорта». Они же выпускали тележурнал. Чего там только не было! Рагулин, Эдик Иванов... Не хватало трех или четырех номеров. Все оставил программе «Время». У меня и хранить негде было.
— Думаете, все там и сгинуло?
— Нет, перегнали на диски. В программе «Время» тогда работала жена Толи Малявина, она соображала. Толя Малявин — вообще личность удивительная... Почему-то все забыли что он создал передачу «Маяк» о спорте».
— Я до сих пор ее жду. А Малявина сейчас и не вспоминают.
— Толя играл на трубе. Ходил по похоронам с оркестром. Потом взяли на радио, стал работать с мотогонщиками. Все «Дакары» проехал на КамАЗах. Потом перебрался к Володе Перетурину в «Футбольное обозрение». Там мы и узнали, что это за человек.
— Что?
— В 6 утра самолетом присылали из Ташкента кассету со вчерашним матчем «Пахтакора». Толя мчится во Внуково, забирает. Незаменимый человек! На все Олимпиады ездил, сидел на подстраховке. На любом виде спорта мог работать. Как нелепо погиб...
— Малявин погиб? Впервые слышу.
— В 56 лет. Утром приехал в Останкино, схватило сердце. Ему сделали укол, не рассчитали дозу.
— Приехала неотложка?
— Нет, прямо в медпункте. Там и скончался. Неотложка появилась — а он уже все... Парню работать да работать! А Гера Сурков как погиб?
— Бог ты мой. Сурков тоже как-то трагично?
— У Геры машина заглохла в тоннеле на Маяковке. По направлению к Смоленской. Он вышел, поставил аварийный знак. А кто-то как ехал по прямой на хорошей скорости — так в Суркова и влетел. Все!
— Погиб на месте?
— Нет, выкарабкался. Хотя переломало его здорово, еле ходил. Похоронили на Машкинском кладбище в Химках. Неподалеку от моей мамаши. Прожил после этого тоннеля то ли год, то ли полтора. Суркова страшно гнобил Лапин, ругался на него...
— За что?
— Как-то не так высказался. Все, попал на карандаш. Стали задвигать. В основном работал на подстраховке в программе «Время». Я и ему помогал деньгами, и Вальке Валентинову, когда совсем плохо стало...
— Про Валентинова мы обязательно поговорим, человек легендарный. А про Суркова говорили разное. Кто-то уверял, что не пил вообще. Но были и другие версии...
— Гера поддавал. На своей любимой гребле еще не так, а вот на лыжах мог. Мы с ним ездили, ха-ха... Я со Спарре очень близок был!
— Тоже трагический конец.
— Если бы он меня послушал, а не друга своего, любителя поддать... Я ждал его в одном месте, а он рванул в Лужники. Мы должны были встретиться. Собирались вдвоем ехать к штангисту Васе Алексееву. Звоню ему, подходит дочка Яна: «А папа уехал. Ему звонил такой-то». Там, в Лужниках, и умер!
— Говорили, у стены Малой арены.
— Около фонтана. Выпили — стало плохо. Хоп, и готов. Из машины не мог вылезти. Он же тяжелый, без ноги, с костылем... Яна Яновича тоже сгноил Лапин.
— Вот как?
— Я считаю, что лучшим спортивным комментатором был Ян Спарре. Радийным! Не телевизионным! Как он говорил о волейболе — ощущение, что ты присутствуешь в зале. Все без лишних слов. А Лапин на него взъелся.
— Какой человек, а.
— Фарида Абдуловича Досаева тоже убрал — за пустяк!
— Что случилось?
— Тот зимой вышел брать интервью в шубе и большой шапке. Лапин увидел: «Это что за попик такой?»
— Досаев же еще с бородой был, чего Лапин терпеть не мог.
— Нет-нет. Он всегда прижимал подбородок — и казалось, что там где-то спрятана борода. Все, после того репортажа выгнали. Фарид Абдулович поехал в Киев, на республиканское телевидение. А лучшего комментатора художественной гимнастики в стране не было!
— Ну и истории на вашем телевидении. Все-таки хорошо, что работаю в газете.
— Телевидение — это такая клоака, что и говорить не хочется...
— Но ведь скучаете по телевидению?
— Скучаю!
— Я так и думал.
2 рубля за матч
— Первый раз работали диктором когда и где?
— Помню даже число — 8 августа 1962 года. Матч дублеров ЦСКА — СКА Ростов. До этого поработал информатором на легкой атлетике. На том матче главным тренером был Бесков, в воротах Толя Глухотко, который пропал, найти не могут...
— Знаменитый вратарь «Торпедо» и ЦСКА. Человек с огромной рукой.
— Да, Толя был здоровенный. Эту широченную ладонь клал мне на плечо, басил: «Привет, Никола!» Там и Володька Пономарев был, которого Бесков из крайнего нападающего сделал правым защитником.
— На открытии дворца ЦСКА тоже вы работали?
— Нет. Дворец открывали 15 октября 1962 года, ЦСКА играл с кем-то слабым. Диктором работал знаменитый корреспондент «Труда» Юрий Ваньят. Этот дворец простоял недолго, снесли лет через семь-восемь. Что-то от старого осталось, надстроили еще трибуну. Стало две.
— Сколько платили диктору дворца ЦСКА за матч?
— Два рубля! Да и за судейским столом мало платили. 2.80, кажется.
— Работали в самых разных дворцах. Самая адская радиорубка?
— На Песчанке, старом стадионе ЦСКА, микрофон выносили на трибуну. А рядом правительственная комнатка. Как дождь — все набиваются туда! А мне надо объявлять. Я зычным голосом: «Тишина!» — и все замолкают...
— Никакая пьянь к вам во время игры не лезла?
— Нет, ни разу. Знаменитая Машка мимо ходила туда-сюда, вот и все. Как-то, помню, работал на дубле футбольного ЦСКА. Раз — микрофон отключился!
— Как быть?
— Хватаю мегафон. В него говорю. Между прочим, я первым объявил выход Игоря Акинфеева за дубль. Игоря выпустили минут за пятнадцать до конца. Валентина Тимофеевна Яшина мне отдала один из призов Льва Ивановича. Кажется, за сто игр «на ноль». Когда у Игоря было 250 матчей за ЦСКА, я ему этот приз передарил. Должен помнить.
— Самая лютая непогода, при которой работали?
— На «Торпедо» играли «Москва» со «Спартаком». Матч чуть не отменили — метель!
— Всякий диктор, комментатор сталкивается со странными претензиями. Какие слышали вы?
— Как-то объявляю в Ленинграде на чемпионате СССР по фигурном катанию. Это 1968 год, выиграли Москвина и Мишин. Потом подходит кто-то из руководителей федерации: «Вы москвичей объявляете громче, чем ленинградцев. Это очень заметно! Стоило бы одинаково...»
— Действительно объявляли громче?
— Извините, говорю, я объявляю всех одинаково. Что москвичей, что ленинградцев. Просто когда ленинградец выходит — сразу шум. Буду громче говорить — вылетит стойка в радиоузле...
— Самый удивительный матч, который видели своими глазами?
— ЦСКА играл в Кубке чемпионов с «Дуклой» из Йиглавы. Драка началась, Лешу Волкова начали бить! Раз играли в старом дворце — значит, это еще до 1969 года.
— Ну и чем дело закончилось?
— С трибуны соскочил какой-то болельщик — ка-а-к двинет у борта чеху!
— А дальше?
— Стремглав за штору — и все, никто его не поймал. Молодец! Дикторская напротив, я хорошо все видел. Особенно приятно было в Лужниках сидеть над правительственной трибуной.
— Почему?
— Там обычно сажали хоккеистов. Никаких воплей. Слушаешь их, смотришь — совсем другое ощущение от хоккея. Учеба!
— Понимаю вас.
— Как-то с Яном Спарре проходим мимо, говорю: «Ян Янович, ваша комментаторская прямо над ними. Опустите туда микрофон — пусть Советский Союз послушает эти разговоры» — «Да ну, неудобно...» Был еще удивительный матч — ЦСКА после первого периода обыгрывал «Спартак» 5:1. В итоге проиграл 5:6. С Третьяком в воротах!
— Вы драку вспомнили. В том ЦСКА 60-х мастера дать в зубы были?
— Пожалуй, Мишаков. Он дрался много. Евгений Дмитриевич очень здоровый был, что и говорить. А ноги какие, помните?
— Здоровые?
— Колесом! Тогда занимались здоровенными набивными мячами. Тарасов кричит: «Всем по одному мячу, Мишакову — два...» Евгений Дмитриевич рукоделец был.
— Надеюсь, в положительном смысле?
— Перчатки всем шил. Ладошки-то протирались. Это сейчас сразу новые, а тогда тебе новые никто не даст. Несут Мишакову, тот подшивает особой замшей.
— Я слышал — коньки всем точил, таскали на выездные матчи специальную точильную машину.
— Это да. Женька вообще деловой был. Взглянет на хоккеиста — сразу все о нем понимает. Это ж он привел Михайлова в ЦСКА!
— Ничего себе.
— Увидел его то ли в «Локомотиве», то ли в Саратове. Говорит Тарасову: «Есть хороший мальчик». Тот поверил сразу. Потом кто-то из «Крыльев» посоветовал Петрова.
Останкинская башня построена на месте кладбища
— Супруги Садековы, сто лет отработавшие на телевидении, рассказывали — Останкинскую башню принимали экстренно, безо всяких комиссий.
— Да, это правда!
— Поэтому там до сих пор жуткий радиоактивный фон.
— Так оно и есть.
— Говорят, из-за этого радиоактивного фона у работников телевидения столько инсультов, ранних смертей.
— Это сто процентов! Меня что спасло?
— Что, Николай Владимирович?
— Работал не наверху, а внизу. Там как-то меньше всего этого. Я читал, Садеков вам рассказывал — около башни такие магнитные бури, что к трем часам дня все как вареные ходят. Думаю — вот точно!
— В аппаратных жуткая духота?
— Да, очень душно. Но у нас опять же плюс в каморке без окон — вся вентиляция рядом проходила. Хорошо вентилировали — чтоб кассеты хранились. Вы же знаете, что Останкинская башня построена на месте кладбища?
— Еще один плюс.
— Но это все дело прошлое. На такую глубину копали, столько грунта вывезли...
— Удар у Маслаченко случился тоже прямо в Останкино?
— Про Маслака я меньше знаю. Его как-то поставили комментировать хоккей с Малой арены. Репортаж шел на радио. Попросил, чтоб я поехал с ним. Он книги собирал. Помню, подарил ему «Христос и антихрист» Мережковского. Но близких отношений не было. Теплее было с Женей Майоровым.
Анонимки на Перетурина
— Большой телевизионный начальник Аркадий Ратнер рассказывал в интервью — в Останкино все писали друг на друга анонимки. Причем люди с самыми громкими фамилиями.
— Это Ратнер так считает. Я думаю, что эта тема раздута. Писалось не так много. А кто их сочинял, я знаю. Малявин точно этим не занимался, Перетурин тоже...
— Зато на самого Перетурина писали будь здоров.
— О, сколько на него было написано! 7 верст — и все пехом!
— А почему?
— Потому что завидовали.
— Чему завидовать?
— Завидовали поездкам его. Володя мог любой вид спорта комментировать. Как и Ян Спарре. Скажи ему гимнастику провести — проведет. Волейбол, баскетбол... Вот Озеров так не мог.
— Между прочим, Перетурину друзья с Петровки помогли вычислить, кто писал на него доносы. Оказалось — артист театра Моссовета.
— Этим артистам давали задание!
— Бог ты мой.
— Володя со многими актерами был знаком. Оказалось, им давали подписывать бумагу. В общем, та еще история. Я, как сын чекиста, говорил — давай дадим делу ход! А Володя — «Нет!»
— Переживал из-за этого?
— Ужасно переживал. А как страдал, когда от эфира отлучили! Должен был Перетурин вести репортаж, потом раз — и уже Маслак.
— За такие фокусы Владимира Никитича возненавидел Котэ Махарадзе. Даже угрожал мордобоем.
— Знаю эту историю. Нельзя быть двуличным — а у Владимира Никитича это проскакивало. Как говорят — «о покойниках ничего, кроме правды»?
— Вот вы очень точно сформулировали.
— А у нас изменили на другое — «о покойниках только хорошее».
— Перетурин — ваш друг?
— Ближайший. Часто к нему домой приезжал, чай-кофе пили. Помогал ему с переездом. Олю, жену, прекрасно знаю. А сын Перетурина Вася ровесник моей Анюты. Я считаю, Володя вообще самая чистая душа, которую я встретил за столько лет на телевидении. В нем было столько человеческого! Может, еще Озеров был таким же. А вот Ратнер — совсем другой.
«У берега французского бросали якоря...»
- Вдова Перетурина рассказывала — Владимира Ивановича фактически уволили. Но оставили маленькую комнатку, где сидел с вами вместе. Так и было?
— Ну да! Дали каптерку без окон. Я в ней еще долго сидел после смерти Володи. Кассеты там хранил, архив. Перетурин ездил в Останкино, не получая зарплату.
— Так себе удовольствие.
— А это ему юристы посоветовали! Не выйдешь на работу — запишут прогул. Всю эту историю я знал. Меня точно так же с радио выбрасывали.
— Сколько платили на радио?
— Там гонорары были — рубль за информацию. Работал у нас такой Игорь Павлович Зорин. Перетурин его звал «Игорь Падлович». Брал информационную ленточку, рубил так, что новостей пятьдесят получалось.
— Это что за радиостанция?
— «Маяк». Сидели они, кстати, на четвертом этаже телецентра. Борис Губин там работал, Роза Крайнова... Удивительные люди работали. Володя Чудинов собирал вырезки — все оговорки, казусы на спортивном радио. Толстенный альбом собрал! Потом раз — все пропало.
— Так приятно вспоминать ваше «Футбольное обозрение».
— Ой, это было так здорово... Я часто вспоминаю. Сначала нам отдали комнатку без окон, в которой прежде сидел Толя Малявин. Еще и мой архив в ней хранился. Такая комната, что больше никто на нее не претендовал. Я потом нашел еще одну, потайную. Туда, думаю, перенесем архивы, если что...
— Самое интересное, что помнит эта комнатушка?
— Когда было нападение на Останкино, атаковали телецентр, мы с Перетуриным еле успели оттуда смыться. Через дальний ход. Центральный был перекрыт — а мы как раз сидели в каморке, готовили «Футбольное обозрение». Кто-то крикнул: «Не вздумайте через центр прорываться!» Володя растерянно: «А как?» Побежали огородами к Рижской.
— Стрельба уже была?
— Да еще какая! Один редактор высунулся в коридор — его застрелили...
— Что сейчас в той комнатке, где вы сидели с Перетуриным?
— Никого нет, она закрыта. Думали ее в аренду сдать, но что-то не вышло. Вы бывали в коридорах Останкино?
— Нечасто.
— Из старого здания в новое ведет подземный переход. Метров 150, не меньше. Нарисованы портреты звезд советского телевидения. Детская редакция, политическая... Столько ошибок!
— Например?
— «Футбольное обозрение» — детище Перетурина. А его приписали Маслаченко. А Перетурина вообще не вспомнили. Дядю Колю нарисовали где-то в начале, не в спортивном блоке. Называли это все «переход Юшкявичюса».
— Почему?
— Это был всесильный заместитель председателя, очень неплохой мужик. Второй человек после Лапина. Это он придумал этот переход.
— Всех забывают. Перетурин почти забыт — а какой был человек.
— Популярность сумасшедшая! Вся страна знала в лицо! Сейчас-то никто не знает, где похоронен...
— Я помню — на новом Донском.
— Правильно. Если не были, могу отвести, показать. Володя там вместе с братом лежит. Там рядом ориентир — мемориал летчикам упавшего самолета...
— Самая смешная история, связанная с Перетуриным?
— Играет за ленинградское «Динамо», приезжают в Тбилиси. Там готовится праздник — вот-вот забьют тысячный гол. Так Володя забивает в свои ворота, и этот мяч оказывается тысячным!
— Это история известная.
— Зато мало кто знает, что Володе потом грузины предлагали деньги — только откажись от этого гола! Он изумился: «Как же я откажусь? Это судьи засчитали! К ним идите...» Деньги не взял. А гол грузины как-то переписали на Владимира Баркая. Мол, Перетурин мяча не касался. Он смеялся: «Я так срезал, что и Яшин не спас бы».
— Прекрасная история. Давайте еще одну.
— Как-то достает программку — тоже, кстати, к матчу с тбилисским «Динамо». Смотри, говорит. Левый защитник — Владимир Перетурин. Правый защитник — тоже Владимир Перетурин...
— Вот это раритет. Сохранилась, интересно?
— Потом ее у Володи украли. Когда вдвоем оставались в Останкино, Володя вдруг петь начинал! Ох, как пел!
— Вот это новость.
— Он начинает — я подхватываю. Он, бывало, не знает до конца, я уже довожу...
— Позвольте поинтересоваться репертуаром?
— (Поет): Ходили мы походами в далекие края...
— Так-так.
— У берега французского бросали якоря.
Бывали мы в Италии, где воздух голубой,
И там глаза матросские туманились тоской...
— Это великолепно.
— Особенно Перетурин припев любил, сразу вступал полным голосом:
Помним наши рощи золотые,
Помним степи, горы, берега!
Милый край, Советская Россия,
Ты морскому сердцу дорога!
— Я просто растаял. Перетурин хорошо пел?
— Великолепно! Причем что угодно. Что бы я ни начал — он подхватывает. А я-то много песен знал.
— На что налегали?
— Больше военные. Сейчас напою...
Ночь коротка,
Спят облака,
И лежит у меня на ладони
Незнакомая ваша рука.
После тревог
Спит городок.
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок...
— Грандиозно. Плакать в этой переговорной плакали — но поете вы первый.
— А я еще не допел!
Хоть я с вами почти незнаком
И далеко отсюда мой дом,
Я как будто бы снова
Возле дома родного.
В этом зале пустом
Мы танцуем вдвоем,
Так скажите мне слово,
Сам не знаю о чем...
— Первое название — «Офицерский вальс».
— Совершенно верно. Еще нам с Володей Перетуриным нравилось вот это — «С берез, не слышен». Он подпевал.
— Он-то ладно, я сейчас подпою. Хоть мне это не свойственно.
— А давайте!
С берез, неслышен, невесом,
Слетает желтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист...
Я много песен знаю. Мы с Людмилой, женой, вместе ходили в объединенный хор «Долголетие». Нас там, мужчин, немного. Но гимн Москвы поем очень здорово.
— Соперничества с «Долголетием» мне не выдержать. У вас есть ответ на вопрос — почему умирающего Перетурина никто с телевидения не навещал, кроме вас?
— Нет ответа. Приезжал, пел ему. Он уже не мог — лежал, смотрел на меня грустными глазами... Кроме меня приходили люди, которые пытались из него вытащить то, что оставалось. Высосать.
— Вы о чем?
— Без меня улетали программки. Вот вчера видел интересную программку, сегодня прихожу — ее уже нет. Но что-то после Володи мне Ольга отдала. Приходил я и Сашка Королев, очень толковый техник с телевидения. Сын Майи Николаевны из программы «Служу Советскому Союзу».
10 кассет Ирины Родниной
— На Перетурина доносы писали. А на вас?
— На меня не доносы, а клевету всякую писали. Я, конечно, тоже много трепался, говорил ненужного. Это вредило. Программа «Время» сначала шла на орбиты, а потом уже на Москву. Вот на орбитах Серега Покровский вдруг произносит: «Краснодарский «Енисей». Конечно, я не стерплю, выскажу!
— Слушаю интервью самых популярных дикторов советского телевидения. Их увольняли — никто спасибо не говорил. Чуть ли не швыряли трудовую книжку в лицо.
— Вышвырнуть могли запросто. Мой язык — враг! Иваницкий взял на службу в спортивную редакцию юную даму. А в это время толковых ребят сокращали. Я возьми да скажи на профсоюзном собрании: «Зато остаются женщины, которым все равно, где работать...» Меня вж-ж-их — и сократили с Гостелерадио. Только пропуск остался на память. Отправился работать на радио.
— Когда были последний раз в Останкино?
— Ох, давно не был. Позванивают ребята, расспрашивают — а что, Гришин воевал? А Тюкалов? Нет, отвечаю. Воевать не воевали, но приближали победу. Гришин-то четырехкратный олимпийский чемпион — а тот, кто его гнобил, сам на Олимпиаде занял восьмое место. Тоже конькобежец, Маликов такой. Был временно исполняющим обязанности начальника ЦСКА. Всем говорил: «Я рекордсмен на Медео!» В первой паре бежал — установил рекорд. Во второй паре этот рекорд тут же побили, а в третьей превысили.
— Много на том телевидении было кагэбэшников?
— Да были... «Дяди Володи», как мы их называли.
— Ратнер не из этих?
— Может, и так. У нас с Ратнером не сложилось еще с 60-х. Я участвовал в спортивной викторине, должен был выигрывать. А Ратнер сделал так, что я не выиграл. Вместо путевки в Карпаты дают подводное ружье.
— Надеюсь, оно не с вами?
— Давно передарил...
— Вы работали в Останкино, когда там записывались легендарные передачи — «От всей души», например...
— Я имел отношение только к одной — «Пока все дома». Помогал с архивными документами, кандидатурами. Андрюша Миненков, Роднина...
— С Родниной получилась хорошая передача? Что-то я не помню.
— Никто не знает, что на Седьмом канале у Родниной вышло 10 передач! Настоящий цикл, назывался «После пьедестала». Одну передачу я запомнил на всю жизнь. Пригласили легендарного велогонщика Виктора Капитонова, олимпийского чемпиона 1960 года. Я тогда Ирине Константиновне посоветовал — а не пригласить ли в Москву того самого итальянца Ливио Трапе, у которого он выиграл на Олимпиаде в Риме? Этот Трапе был сильнейшим гонщиком мира! Передача шла в прямом эфире. Самолет Трапе опоздал — и прямо посреди передачи этот итальянец врывается в студию. Капитонов оцепенел, у него слезы выступили — встретились впервые после 1960 года! Представляете?
— Это фантастика.
— Хорошая передача была с Виталием Давыдовым, помню, с Бутырской... Потом Роднина завязала с этой передачей, Седьмой канал закрылся...
— Все сгинуло?
— Мне кто-то мимоходом говорит — Седьмой канал весь свой архив выбросил. Эти 10 кассет в том числе. Все на помойке около Останкино. За фасадом хоздвор. Там рылись все кому не лень. Я бегом туда, сразу вижу — лежат эти бетакамы. Написано — «После пьедестала, Роднина». Схватил их. Потом Капитонов умер, итальянцы прислали письмо: «Мы слышали, была передача с участием Трапе. Нельзя ли найти?» Из Москвы ответили — все утрачено. Ага, думаю, «утрачено»...
— Все у вас?
— Я все переписал на диски. Кассеты-то рассыпаются. А куда эти диски делись — не представляю! Но шанс найти есть. У самой Родниной ничего не осталось, я спрашивал. Говорю: «Надо было просить, чтоб тебе кассету отдавали. Не отказали бы...»
— Мне рассказывали, спортивный архив Первого канала уничтожен. Ничего нет. Что уж говорить о Седьмом...
— Главный инженер спортивного канала стал перегонять с бетакамов на диски. Что-то и у меня оставалось. Знаете, как меня звали на телевидении? «Коля 30 секунд»!
— Почему?
— Все мог достать за 30 секунд. Помню, умер Костя Еременко из мини-футбола. Мне звонят с телевидения: «Николай Владимирович, мы знаем, у вас есть записи. Можете привезти?» Я хватаю такси, мчусь с диском в телецентр. Водителя подгоняю. Все отдаю. «Сколько вы заплатили за такси?» — «500 рублей». Отсчитывают ровно 500. Хоть бы сто рублей сверху дали! Вот так устроено телевидение.
— Прокрутить сохраненные вами кассеты — представляю, сколько интересного можно найти.
— Да вы обалдеете. Вот открытие зимней Олимпиады 1956 года в Кортина-д'Ампеццо — и наш товарищ Булганин на трибуне! С летних Игр того же года были потрясающие съемки. Они ж на пароходе плыли в Австралию.
— На теплоходе «Грузия». Который в 1975 году продали на лом в Италию.
— Совершенно верно. Сколько всего творилось на этом теплоходе — особенно по пути домой...
— Вратарь Разинский рассказывал. Это напоминало фильм «Калигула».
— Да. Мне рассказывали, кто там плыл, — было жарко.
— Эти записи — роскошный подарок. Вручали известным людям?
— Елене Анатольевне Чайковской к круглой дате подготовил то ли диск, то ли кассету — все-все-все ее ученики. Котин, Ковалев, Пахомова, Горшков... А сначала — записи ее выступлений. Как становилась чемпионкой Союза. Потом поздние, где она уже у бортика в знаменитой шапке. Чайковская была изумлена. Потом встречает меня: «Я раз шесть это прокрутила. Некоторых выступлений у меня и не было!»
На проводы Фетисова не пригласили
— Коридоры Останкино удивительные.
— Не то слово. Идешь — а тебе навстречу Валерий Леонтьев, например...
— Или Игорь Кириллов.
— Ой, с Кирилловым какая история! Чествовали Фетисова, 50 лет. Все проходило в ресторане на Павелецком. Валентинов мне звонит: «Я провести не могу, уехал в Казань. Возьмешь на себя?» Да без проблем, отвечаю. Приезжаем с женой, садимся в каморке за кулисами. Начинает вечер Игорь Кириллов — я подхватываю, продолжаю... Подходит ко мне тот, как его... «Люси» еще пел...
— Газманов?
— Газманов! «Можешь меня пропустить?» Гляжу в список — его нет. Говорю: «Сейчас пропущу тех, кто в списке, их немного осталось. А потом уже мое дело, кого выпускать, — сразу выйдешь...» Долина выступила — даю микрофон Газманову.
— Получился вечер?
— Фетисов слышит — голос-то родной, который его объявлял все время. Даже не подошел, не сказал: «Коля, спасибо...» Собрались с женой и уехали.
— Честно скажу — я поражен.
— А я нет. Рассказываю историю. Как-то случилась у меня накладка в Сокольниках. Прихватило горло! Кубок СССР был. Солнце, май, а я все. Чувствую — голос: их, их, их...
— Садится?
— Да. Так и сел. Потом такой же случай произошел с Валентиновым. На проводах Фетисова в «Олимпийском». Меня на этом матче не было.
— Почему?
— Вот! Потому что Фетисов не пригласил. Хотя мог бы сказать: «Коля, приди, ты же в ЦСКА все время, с нами рядом...» Но это не в его характере. Он лишний раз не поздоровается. А у Валентина в три часа прогон, он рядом со льдом. Потом хлебнул горячего чайку. Все, без голоса! Потом мне говорит: «Что ж тебя-то не было?» — «А меня не пригласили, Валь».
— Что вас Вячеслав Александрович не пригласил — это удивительно.
— Да, необъяснимо.
— С Ларионовым отношения проще?
— Человечнее, что ли. Тихонов его звал в ЦСКА. Мы с Ларионовым уже были знакомы. Иду мимо тренировочного катка ЦСКА, вижу — он стоит. Меня заметил: «Ну что, Коль, мне соглашаться?» — «А в какое звено?»
— Это так важно?
— Это всю судьбу ему решило бы! Отвечает: «Тихонов говорит, будет создавать новое из молодых. Крутов, Макар и я...» — «Конечно, соглашайся!» Новое — это здорово. А если б его звали на место Жлуктова — совсем другая история.
— Больших разговоров с Фетисовым у вас не было?
— Ни в одном справочнике не было точной даты смерти Толи Фетисова, его брата. Я подошел, спросил — он ответил. Что похоронен на Долгопрудненском, я знал.
— Говорят, замечательный был хоккеист.
— Нападающий с потрясающим катанием.
— Такой талант потеряли.
— А Валерка Буре?
— А что с Буре?
— Родной отец загубил. Пашка подался в профессионалы — папа в Америку потянул и Валерку. Валера был сильнее Пашки!
— Да вы что?!
— Я вам отвечаю. Но он хоккейную школу не окончил, ему бы еще год побыть в ЦСКА. Потом уходи! Понимаете? А Крутову вообще не надо было ехать ни в какую Канаду.
— Почему?
— Не его игра! С самого начала надо было отправиться в Швейцарию. Как Быков с Хомутовым. Такие же профессионалы, деньги почти те же. Остался бы личностью. У Макара та же история! Ларик — он центральный, думающий. Ему проще было приспособиться. А этих просто размазывали у бортов.
— Почему?
— Потому что там площадки маленькие, а они привыкли к большим. Едут вдоль борта — на, получай! Оставили бы мы у себя большие площадки — канадцы бы сейчас нам в спину дышали. А мы перешли на их хоккей. Посмотрите, игры-то нет! Вот финны — молодцы. Чуть-чуть укоротили свои площадки, не полностью.
— Сегодня их площадки больше наших?
— Больше.
- Совсем другая игра?
— Абсолютно. Ты можешь залезть в угол, у тебя есть время выкатиться. Масса комбинаций. А на наших нынешних площадках все это убито. Защитник близко, все перекрывает. Вратарь тоже успевает к ближней штанге.
У Василия Тихонова уже был билет в Швейцарию
— С Виктором Васильевичем отношения были теплые?
— Настолько теплые, что попросил меня вести панихиду по погибшему сыну. Вернее, даже не он, а Татьяна, супруга Виктора Васильевича. Он в те дни в забытьи был.
— Тяжелый день?
— Ох, и не спрашивайте... Смотрел на заплаканного Виктора Васильевича, на младшего Витю, сына Василия... Будто вчера было — а одного Виктора Васильевича уже нет. Другой уехал в Америку. У меня прямо слезы подступают, как вспомню.
— Виктор Васильевич настолько тяжело переживал?
— Вообще никакой был. Хотя потом подошел, отыскал силы: «Спасибо, спасибо...» Вот я помню поминки Володи Перетурина. Человек, который вел, вдруг произнес: «Давайте вспоминать о Владимире Ивановиче только веселое!» Какие-то истории посыпались, анекдоты рассказывают. А вот я на похоронах Васи Тихонова так не смог. Просто не смог!
— Там совсем другая история.
— Сказал — давайте про Васеньку только хорошее вспомним. Люди очень нежно о нем говорили. Но без анекдотов. Кое-что открылось на этой панихиде.
— Что?
— Вы знаете, как Василий выпал из окна на Новом Арбате?
— Высунулся, начал срезать строительную сетку. Боялся, по ней заберутся в квартиру. А там коллекционное оружие.
— Совершенно верно. Так один известный человек сказал — Василий в этот день все делал автоматически. У него уже билет был в кармане, в этот день улетал в Швейцарию по делам. Все делал без головы! Был полумрак, потерял равновесие... Закрой дверь получше — и все. Не ты эту сетку вешал, и нечего срезать.
— Говорили, у него уже пытались обнести московскую квартиру. Поэтому и психанул.
— Да не было ничего! Эти строители пытались как-то пройти по балкону. Никто не собирался его грабить, просто чудилось: ох, обкрадут...
— Говорили, это Виктор Тихонов помог вам выбраться из коммуналки?
— Если б не Тихонов — я до сих пор бы свой квартиры не имел. 60 лет прожил в коммунальной квартире! Виктор Васильевич узнал — оцепенел. Я, говорит, тебе помогу, поговорю с Шанцевым. Дали квартиру в Медведково. А ту комнату в центре, куда ко мне Харламов ездил, забрали.
«Озерову приспичило в туалет. В комментаторской стояло ведро...»
— Озеров всем помогал. Вам тоже?
— Если б не дядя Коля, я бы вообще по другому пути пошел. Это такая личность! В 1970 году Озеров выступал в Доме медицинского работника на Герцена. Мне от Сивцева Вражка идти десять минут. Я подошел, он меня знал. Я уже объявлял в ЦСКА. Помогите, говорю, устроиться на телевидение. Отвечает: «Ну куда я тебя, Коля, устрою? Высшего образования нет! А если устрою, тебя телевидение засосет — все, уже не выучишься. Давай, поступай в институт, потом помогу...» Устроился на рабфак института культуры.
— Потом помог Озеров?
— Да. Перед московской Олимпиадой. Взяли редактором на Гостелерадио. С коллегами были отличные отношения — с Майоровым, Рашмаджяном... С руководством — похуже. Один раз мне пришлось выступить за Озерова!
— Это что ж такое?
— Олимпийский год, в мае доигрывали чемпионат. Матч ЦСКА — «Химик». Я должен был подстраховывать двух девочек, хотели дикторами быть. А на телевидение репортаж ведет Озеров. Вдруг паника — до эфира пять минут, а дяди Коли нет!
— Ох, вот это дела.
— Ответственные бегают, кричат: «Где Озеров?!» Нет Озерова! Натыкаются глазами на меня: «О! Давай на его место» — «Почему я?» — «Давай, давай...»
— Вели репортаж на всю страну?
— Именно. Гонял шайбу, что называется. Это Викул меня потом подначивал: «Ты шайбу гонял! Эх ты, комментатор...» — «А ты, Вова, вышел в первый раз на лед — что, не гонял шайбу?»
— По какой программе показывали?
— По второй. Причем ведущий объявил — такой-то матч, комментатор Николай Озеров. А вместо Озерова Чигирин! Рядом вертелся Аркадий Ратнер.
— Аркадий Фалькович — большой телевизионный начальник. Умер недавно.
— Как раз Ратнер отвечал за эти трансляции. Весь на нервах встает за спиной и начинает выяснять: почему Озерова нет? Что случилось? А микрофон у меня губной, я даже выключить сам не могу. Только из студии отключается. Вся страна слушает! Я не глядя — ка-а-к дал ему локтем в солнечное сплетение. Ратнер только ахнул...
— Озеров комментировал стоя.
— Я тоже! Комментаторы стояли около льда. Монитор рядом есть, но я в него не заглядывал. Продержался период. Еще до перерыва вижу — шторки раздвигаются, влетает дядя Коля. Но меня от микрофона не отогнал, дал доработать. Оказалось — почему Озеров опоздал-то? Застрял в лифте!
— Вот это напасть.
— Минут за пять-семь до окончания периода появился. Приоткрыл шторку — видит, я работаю. Мог бы сам сесть к микрофону, но нет! Дождался, дал спокойно отработать. Потом подходит: «Спасибо тебе! Что рассказывал?» — «Гонял шайбу, Николай Николаевич...» А в конце произнес: «Репортаж вели Николай Озеров и Николай Чигирин». Вот тоже — человек!
— Самая смешная история с Озеровым?
— Приспичило в туалет. В его комментаторской для такого случая стояло ведро. А он мимо ведра... Внизу правительственная ложа! Ох, Господи, что было...
— Говорили, еще Синявский сходил по малой нужде в вентиляционную шахту. Все полилось на Хрущева, который сидел этажом ниже.
— Да ну. Не верю.
— Вас хоть раз физиологическая нужда застала на рабочем месте? Чтоб напрудить в ведро — как Николай Николаевич?
— Нет, нет. У меня благодарность собственному организму. Я мог терпеть. Не напивался воды перед игрой. А дядя Коля очень грузный, ему надо было пить много. В этом смысле на скачках были сложности.
— Вы и на скачках работали?
— Где я только не работал! Баскетбол, волейбол, гандбол, футбол, водное поло. Легкая атлетика, тяжелая атлетика, плавание, акробатика, коньки, лыжный спорт и фигурное катание. Ну и хоккей. Это мое самое любимое. Я еще не говорю про детские праздники. С Курашовым отработали эстафету «Правды» по Садовому кольцу. Так в чем сложность скачек?
— Своим близоруким взглядом я способен разглядеть лишь плюсы.
— Даже в туалет не выпускали! Один заезд за другим. Правда, успевал галочки ставить, кто выиграет. Два раза попал!
«Шайбу забросил товарищ Альметов...»
— Самый экзотический вид спорта, на котором работали?
— Регби.
- Легко разобрались в правилах?
— Через две игры знал все. Любой трехчетвертной, что куда.
— Комментатором стать не хотелось?
— Нет. Хотя Толя Малявин меня пытался вовлечь. Но у меня мысль опережает видение.
— Озеров стоял у борта — кто-то взмахнул клюшкой, разбил ему голову. Вас Боженька хранил от таких испытаний?
— Я ждал, что вы спросите про самую удивительную шайбу, которую видел своими глазами. Вот эта, которая прилетела мне в бровь!
— Так что случилось?
— Раньше стоял судейский столик — и за ним человек пять. Металлические приборы для отсчета чистого времени. Судья-информатор, секретарь, я. Еще оштрафованные рядом. Краем глаза вижу все, как в замедленной съемке, — шайбу выбрасывают из зоны, летит в счетчик, от него рикошетит мне в голову...
— Играл ЦСКА?
— Да. Подбегает Леха-доктор, ставит мне скобку. А за микрофон усаживается администратор ЦСКА. Тут гол! Слышу, он объявляет: «Шайбу забросил товарищ Альметов с передачи товарища Александрова». Я его самого после этого иначе как «товарищ» не называл...
— Самая удивительная история в вашей жизни, связанная с Озеровым?
— Про пожар в его квартире я не рассказывал?
— Впервые слышу.
— Сам он был на Олимпиаде, а дома полыхнул телевизор «Рубин». Он был включен в розетку, но не работал. Хорошо, жена Маргарита Петровна была в соседней комнате. Прибежала на запах гари. А под телевизором ломберный столик карельской березы.
— Антикварный, надо думать?
— Антикварный! Маргарита Петровна звонит, мы с оператором Мишей Савиным помчались туда. Захожу в квартиру — бог ты мой, рояль в саже, на потолке черное пятно. Маргарита Петровна в прострации: «Сделайте что-нибудь, чтоб Коля не увидел все это...»
— Удалось?
— Нашли мастеров, сами им помогали. Все сделали за два дня.
— Николай Николаевич так и не узнал?
— Узнал, как не узнать... Возвращается — и сразу: «А где мой столик? А где мой телевизор?» Ну и рассказали.
— Вот вы оказались в этой удивительной квартире на проспекте Мира. Что сразу притягивало взгляд?
— Знаете — фотографии! Столько удивительных фотографий по стенам — Собинов, отец дяди Коли... Я бывал в этой квартире. Меня Николай Николаевич приглашал на дни рождения в конце 60-х. Какие люди собирались в этой квартире на проспекте Мира — я поражался. Вот сидит интересная женщина. В возрасте. Озеров вполголоса: «Знаешь, кто это? Жена Собинова...» Я онемел! Думаю: как же мне подсесть к ней, поговорить? Неловко же. Но все ж решился. А она так просто, мило начала рассказывать про мужа, его брата, который тоже был оперным певцом... Помню, был юбилей дяди Коли. Разъезжаемся с банкета, Озеров меня сажает с Юрием Левитаном.
— Вот и я онемел.
— Ехали с Войковской на Маяковку, Левитан там жил. Мы вдвоем в автобусе. Говорит вдруг: «Николай, хотите ко мне в гости?»
— Согласились, конечно?
— Постеснялся, представляете? Говорю — «Юрий Борисович, рожденный ползать летать не может...» Он усмехнулся: «Ну ты и сказал!» Надо было зайти, конечно. Память на всю жизнь. Потом как-то на хоккее с ним виделись.
— Недавно узнал, что Левитан ростом был под два метра. Поразился.
— Да, очень высокий... Где-то у меня фотография осталась — на хоккее сидят рядом Левитан и Нина Васильевна Шаборкина.
— Это кто?
— Позор вам! Нина Васильевна — легендарный диктор Лужников, отработала 50 лет! Однажды Шаборкина в Лужниках с пятой попытки правильно выговорила, кто забил.
— Кто-то иностранный?
— Если бы! Наши играли с Канадой на Призе «Известий». Забил Якушев с передачи Шадрина. А она вдруг начинает канадцев объявлять. Ее поправили — снова не тех объявляет, потом еще раз... Затмение! Все почему?
— Почему?
— Потому что ей все равно было, кто играет. А Валька Валентинов, другой легендарный диктор, совсем другой! Я его приучил — «ты должен быть всегда в игре». Хотя приходил с футбола на хоккей — тоже путался, объявлял: «Мяч забил».
— С вами такого не случалось?
— Как-то отработал дневной хоккей, играл ЦСКА. Подходят: «На волейболе диктора нет, срочно туда. С румынами играем, международный матч!»
— Сборная?
— Нет. Кубок европейских чемпионов, «Рапид» приехал. А у ЦСКА все элита, Чесноков еще играет. Прибегаю, хватаю микрофон, протокол. С румынским составом справился — и расслабился. Приступаю к составу ЦСКА: «Первый номер. Вратарь — Юрий Чесноков...»
Вещи Озерова выставили в коридор
— Про изгнание Озерова с телевидения говорят ужасные вещи. Будто вещи выставили в коридор Останкино. Неужели было?
— Было.
— Какой кошмар.
— Была у него в Останкино комнатушка — оттуда все вынесли. Причем это было распоряжение не Лапина. Постарались люди, которые хотели занять эту комнату на третьем этаже. Я даже не могу вспомнить, кто в нее потом въехал. Она совсем крохотная, на одного человека. Да ее мемориальной надо было сделать! Эта комнатушка тоже была вся в фотографиях, как и квартира. Только моей не хватало. Николай Николаевич усмехался: «Коля, у тебя фотография есть? Приноси, повешу! Только обязательно с Перетуриным...» То ли смеялся, то ли нет.
— Хоть одна мемориальная комната в Останкино есть?
— Хотели сделать мемориальной комнатку знаменитого диктора Виктора Ивановича Балашова. Он же участник войны, самбист! А потом потихонечку все заглохло. Лучше в аренду сдать.
— Как поняли, что Озерова вот-вот уберут с телевидения?
— Дядю Колю сначала потихоньку начали оттирать от программы «Время».
— Программа «Время» — это было престижно?
— Не то слово! Вот Спарре к программе «Время» вообще не подпускали. Сказали — нефотогеничный. Хотя у меня осталась фотография — сидят рядом Озеров и Ян Янович. Совершенно одинаковые!
— Перетурина тоже не подпускали к программе «Время».
— Он и не рвался. Володя там был редактором! Его в какой-то момент в программу «Время» на эту должность спустили.
— Озерова после увольнения с телевидения видели?
— Один раз. Сейчас вспомню, как это было... А! В Лужниках. Николай Николаевич уже в коляске. Я подошел, но... Он замкнулся. А Маргарита Петровна до сих пор жива, Надя так за ней ухаживает.
- Садеков говорил — Озерова терпеть не могли Ратнер и Иваницкий.
— Правильно! Согласен! Иваницкий слушал Лапина. А у Ратнера, думаю, была просто зависть. Про Озерова мне приятнее вспоминать не последнюю встречу, а другую. Вез нас на машине. Три Николая — я, Озеров и Николай Афанасьевич Крючков, великий артист. Везли Крючкова до Малого Афанасьевского переулка, там жил. Четвертым был оператор Мишка Савин, который прямо во время матча мог к тренерам на скамейку залезть. Загадывай, говорю, сразу два желания, столько Николаев вокруг. Сколько у тебя счастья будет! Озеров повернулся: «Только смотри, никому не отдавай...»
— Озеров мечтал стать народным артистом СССР и, безусловно, был достоин. Почему так и не получил?
— Все тормозил Лапин. Для него это было легко.
— Про скверного начальника я все понял. А лучший начальник на телевидении?
— Пожалуй, Леонид Кравченко. Такие хорошие были отношения! В те годы сложно было выписать «Футбол-хоккей». Но я его подписывал. Большой культуры человек.
Спарре
— Мы вспоминали, как умер молодым Спарре. Его же убрали с телевидения, но он продолжал работать на радио?
— Да, какое-то время. Потом и от радиорепортажей пытались отодвинуть. Может, и получилось бы, если б не умер. А с телевидения убрали, потому что пришел на работу поддавший. Ничего удивительного в этом не было — но вот в этот раз Лапин не простил. Хотя Спарре всегда говорил: «Микрофон-то не пахнет!»
— Святая истина.
— Ян Янович — святой человек. Как по радио вел репортаж о волейболе — я заслушался! Полное ощущение, что ты сам присутствуешь на площадке. Ян Янович умер — а его продолжали гнобить. Вот на Новодевичьем лежит Спарре-старший, его отец. Так?
— Видел.
— Младшего сожгли, хотели урну поместить к отцу. Как сделали с Володей Федотовым — урну закопали в могилу к отцу, Григорию Ивановичу.
— Для меня новость, что Федотова сожгли.
— А как же? Иначе сейчас на Новодевичьем мало кого хоронят. Только подзахоранивают. Так вот урну Яна Яновича запретили закапывать в отцовскую могилу. Органы воспротивились!
— Почему?
— Говорили, тот же Лапин руку приложил. Ян-то не заслужил такого отношения! У меня до сих пор стоит его большая фотография. Не знаю, жива ли жена. Телефон дочки Яны есть — но не поднимается рука позвонить...
— Стесняетесь?
— После смерти Спарре они считали, что все мы, люди с телевидения, от него отреклись. Да нет! Я никогда от него не отрекался! Вспоминаю, как ехали в его машине мимо Новодевичьего, — он знал, где могила отца, и пару раз: пум-пум...
— Сигналил?
— Да. Тихо так.
Валентинов
— Знаменитого диктора Валентина Валентинова знали хорошо?
— О, спросили! Валентин с моей руки начал работать. Сидел рядом с ним пять раз, подсказывал. Мы с Валькой дружили, в преферанс играли.
— Какие голоса были у дикторов той поры. Всех помню.
— Это правда. 1972 год, когда в Лужниках играли с канадцами, на русском языке объявляла Нина Шаборкина, а на английском знаменитый переводчик фильмов Кирилл Вац. Приятно слушать!
— Так как выводили Валентинова?
— Как-то говорю: «Все, Валя. Подстраховки больше нет, давай сам. Вот тебе текст — вперед!» Ну и начал.
— У Валентинова трагическая судьба.
— Он грек по национальности. Вырос в детском доме. В Хабаровске выступал балет на льду — познакомился с прекрасной девушкой Галей. Воспитанная, культурная, из еврейской семьи... Перебрались в Москву. Сейчас в музее Бахрушина работает. Вдруг Валентин не поладил с ее семьей, хотя старики были очень симпатичные. Развелся!
— Вся жизнь пошла наперекосяк?
— Начал поддавать. Хотя я за ним старался следить. Раз — и увожу после банкета...
— Оставлять нельзя было?
— Оставишь — напьется. Новая супруга, молдаванка, не очень за ним следила. Такую ошибку совершил! Развелся с замечательной женой. Купил однокомнатную квартиру на Кантемировской. Вдруг женился на малярше, которая у него ремонт делала!
— Такой брак — рискованное предприятие.
— Да ужас. Делала ремонт, они выпивали. Ну и начала: зачем тебе, Валентин, какая-то женщина, когда я есть? Пожалуйста! Было в ней что-то цыганское, дьявольское. Нас всех, друзей, от него отодвинула: «Не приезжайте!»
— Он уже в возрасте был, когда женился?
— Да. Она намного моложе. А в 70 лет хоп — инсульт! Я сразу выяснил, что в госпитале Бурденко можно прооперировать бесплатно. Все-таки Валентин «заслуженный работник».
— Говорил после инсульта?
— Говорил. Но с трудом. Если б не эта молдаванка, я бы его вытащил! Валентинову нужен был нормальный уход. Я бы его в санаторий отвез. Или на время в дом престарелых, чтоб была нормальная кормежка. Мы бы за ним присматривали. Вале человечность нужна была, доброта!
— Жена доброты не проявила?
— Вместо этого начала деньги из него тянуть. Валентина в охапку, стала с ним ездить по сберкассам. У него было четыре или пять книжек. Все при нем закрывала. Быстрее, быстрее...
— Он уже ничего не понимал?
— Да все он понимал, к сожалению...
— А что с госпиталем?
— Я договорился в Бурденко, что его берут. Говорю ей — буду вас ждать на Маяковке у госпиталя, ты Валентина одевай, сажай в такси и привози. Вижу — идут от метро! Я обалдел!
— Потянула его в метро, в толпу?
— Да! Вы представляете? Я рассвирепел: «Ты что делаешь-то?» — «Еще на такси его везти? Он что, барин?»
— Операцию сделали?
— Сделали. А жена нарушила весь цикл. С инсультниками поступают как? Кого готовят к операции, тот лежит с человеком, который уже выписывается. Он не один! Человеку это морально необходимо. А она Валентина забрала с реабилитации: «Я сама за ним буду ухаживать». Душила его этим! Помню, идут по больничному коридору, Валька жалобно: «Я же больной. Что ты на меня кричишь?» Она сразу в крик: «Я тоже больная!» Ну как? Это его и добило...
— Вскоре умер?
— Да. Он уже восстанавливался! Мы с товарищем приезжали к нему на квартиру. Когда жены не было, конечно. Он веселый! А как жена появляется — сразу другое настроение. Она все забрала — дачу его, квартиру... Вдруг второй инсульт — и все. После первого-то почти пришел в себя. Прощались в морге Боткинской больницы. Потом отпевание в церкви. Эта молдаванка стоит: бу-бу-бу...
— Поминок не было?
— Никаких поминок, ничего. Сожгли Валентина, забрала урну. Подзахоронила в Ракитках к своему сыну, которого убили. Кстати, это место когда-то Валька и выбивал — неподалеку от баскетболиста Михаила Семенова. Стала делать памятник — поставила совсем не ту фотографию, которую стоило бы. У меня столько снимков, где Валька веселый, — я предлагал, только возьми! Как-то заехал туда — памятник зарос по пояс, никто не бывает...
— Я помню — была какая-то история с убитым сыном диктора Валентинова. Что произошло?
— Сын-то этой малярши, не его. Где-то на окраине около метро под видом милиционеров шныряли бандюги. Ряженые! Избили парня, раздели, оставили замерзать... Валька потом выяснял. Настоящая милиция к этому делу отношения не имела. Через пару недель всех поймали — а что исправишь?
— Валентинов переживал?
— Очень. А у самого Валентина осталась дочь. Так эта молдаванка дочери даже не сообщила о его смерти! А дочь хорошая девушка, где-то в Алма-Ате живет. Валька про нее рассказывал.
Плешаков
— Недавно умер молодой диктор ЦСКА Плешаков. Общались?
— Я его и привел. Это мое разочарование.
— Почему это?
— Рассказываю. Мальчишка пришел ко мне, я работал диктором во дворце «Крылья Советов». Хотя сам Плешаков после описывал эту историю иначе. Говорит: «Хочу работать диктором». Хочешь? Давай попробуем! Начинаю его за собой таскать.
— Сразу к нему расположились?
— Чувствую — голос есть. Но с ним надо работать. Как-то проникся к нему. А в какой-то момент мне надо было разорваться — играли одновременно в футбол ЦСКА с «Ротором» и в хоккей ЦСКА — «Сибирь». Вот так Плешаков дебютировал сам. Хотя рассказывал, что объявлял на матче ЦСКА — «Спартак». Я не люблю таких вещей!
— Он чем занимался до этого?
— Работал в Люберцах помощником мастера в локомотивном депо.
— Ого. Вот это поворот.
— Я его взял на Седьмой канал телевидения. Через слово мат. Говорю: «Так ты диктором не станешь...»
— Почему Плешаков — ваше разочарование?
— Вдруг все стал делать, чтоб меня выбросить из хоккея. Подошел к Фастовскому: «Гинер сказал, чтоб я был голосом ЦСКА». Он! Ну, раз Гинер сказал — пожалуйста. Меня отодвигают. Потом забрал все ставки Вальки Валентинова. Как у Андрея Белого — «я шел напролом, презирая шпану». Но мы-то не шпана! А он давил людей! Мне жена говорила: «Не трогай его, человек больной». Раздался, постоянно плохо с желудком, уже находиться с ним рядом сложно было... Плешаков еще как поступал? Получает пять тысяч за матч. А выходит, что я вместо него работаю. Так он мне отдает две — а три берет себе! Я же работал, отдай все... Нет.
— Не общались в последнее время?
— Я с ним не общался. Раз окликает меня: «Ты что не здороваешься?» А что мне с ним здороваться? Врал через слово, грязь лил на людей. То на меня, то на Юру Любимова.
— Любимов — это кто?
— Отец Романа Любимова, который играл за ЦСКА. Сейчас диктор хоккейного ЦСКА. Любимова-то во время чемпионата мира отправили объявлять на стадион в Калининград, а Плешакова не взяли. Я-то не лез, не рвался. К чему мне?
— Кто сейчас лучший диктор на московских стадионах?
— Я думаю, как раз Любимов. Сходите во дворце ЦСКА, послушайте. Так мягко работает, без крика... Та самая Шаборкина в Лужниках была замечательная. Но это давно.
«Рубель»
— Комментатор Писаревский рассказывал, как приехал снимать на дачу Тарасова. Анатолий Владимирович повел его в баню. Писаревский изумился — все стены в календарях...
— С голыми бабами? Да, я тоже это видел. Один раз приезжал к Тарасову. Меня поразило другое — забор у него был сделан из сломанных клюшек. У меня были хорошие отношения с его супругой Ниной Григорьевной. Она работала в Спорткомитете.
— Вы рассказали — Тарасов мог избавиться от любого хоккеиста.
— Как-то сижу на вечеринке. Рядом Викулов, Полупанов, Витя Еремин. Я не пью. Мне еще предстояло готовить маленькие клюшечки для автографов. Обычно администратор этим занимался, но в тот раз запил.
— Из чего делали?
— Из крюков обычных клюшек. Сломалась — ага, из нее можно сувенирную делать. Обточишь и готово.
— Так что было на той вечеринке?
— Сидят рядом Викул с Полупановым. Слышу, переговариваются: «А давай в Ригу? Прямо сейчас?» — «Куда-куда?!» Вот там я увидел тяжелую сцену. Тарасов говорит большому хоккейному начальнику, генералу Николаю Соколову — задумал, мол, новую тройку. Два молодых и Фирсов.
— Что за молодые?
— Как раз Викулов и Полупанов. А Еремин-то играл на этом краю! Его куда? Вижу — Еремин это слышит. Он трезвый. Бледнеет, разворачивается и уходит.
— Тарасов не видит?
— Нет. Тарасов продолжает: «Вместо Альметова тоже буду молодого ставить...»
— Альметов тоже в этом зале?
— Конечно. Но Альметов хоть не слышал, сидел поодаль. Уже выпил, еле языком ворочал. Альмет-то как хоккеист в самом расцвете был! Но начал выходить из режима. Друзей-то сколько вокруг: «Да я с Альметовым пью!»
— Что за человек был?
— Татарин по национальности. С серебряной медалью закончил школу. Мне как раз Альметов рассказывал: «Как ни сыграй — Тарасов недоволен! Ведем в Чехословакии 5:0 после первого периода. Тарасов входит в раздевалку — и в крик: «Счет 0:0! Вы поняли меня?! 0:0!» Вот еще черта Тарасова — он не хотел, чтоб ученики превзошли его. Константин Локтев по видению игры, по мыслям — не слабее Тарасова.
— Да вы что?
— Даже сильнее! Веня Александров тоже хоккей понимал изумительно. Но Тарасов убирал без рассуждений. Локтева, правда, потом вернул. Вот это шатание, «убрал — вернул», тоже специально делалось. Специально свою должность отдавал Кулагину — потом возвращался... Вроде как Тарасов опять герой. Психология! Но без той команды Тарасов — никто. «Команда, без которой мне не жить» — песня прямо для него. Команда была очень сплоченная!
— Методику Анатолий Владимирович придумывал сам?
— В его методике многое взято у других людей. Был такой Быков в Ленинграде, написал диссертацию. Тарасов из нее что-то взял. А еще больше у рижанина по фамилии Замберборд, кажется. У того была своя теория по применению тяжестей для спортсменов. Штанга и прочее. Тарасов все это взял и началось — «я, я!» А что «я"-то? Бобров в своей книжке этого рижанина упоминает, как тот учил их в ЦСКА поднимать шайбу ото льда. Тарасов книжку выпускал — даже не вспомнил.
— Но тренировки у Тарасова были удивительные?
— Это да! Мне особенно запомнилась одна. Тарасов же первый придумал пожарные ремни на резинках! Привязывают этот ремень к хоккеисту — и ты должен тянуться за шайбой. На льду Николай Михайлович Сологубов и молодой Ромишевский. Сологубов клюшкой указывает: «Сюда дотянешься?»
— А Ромишевский?
— Отчетливо произносит: «Поставишь рубель — дотянусь». До того у него была кличка Рэм. А с того момента — Рубель!
— Смешно.
— До сих пор помню — тяжелая тренировка, да еще и накануне, видимо, была поддача. Ионов меня видит: «Коля, неси керосин...»
— Боюсь уточнять, что имел в виду.
— Воду просит — надо принести туда, где заливщик выезжает! А Тарасов — сложнейшая натура. Например, все сделал, чтоб тренер молодежки Борис Афанасьев не стал «заслуженным тренером». Давали звание за одного воспитанника, ставшего олимпийским чемпионом. А у Бориса Ивановича их пять — Вениамин Александров, Станислав Петухов, Виктор Зингер, Александр Альметов и Виктор Кузькин. Но заслуженным не стал. Тарасов был против.
— Ай да Анатолий Владимирович.
— Не дал Тарасов «заслуженного тренера СССР» Андрею Старовойтову за Харламова. Зато дал Борису Кулагину — якобы он воспитал Харламова. Тарасов проявлял большой интерес к жене Старовойтова Злате...
— Симпатичная женщина была?
— Очень приятная.
— Она Тарасова отвергла?
— Да. Все, говорит, хватит.
— Что ж этот Старовойтов с ним не поговорил по-мужски — за жену-то?
— Андрей Васильевич был человек тонкий, дипломат... От Тарасова много неприятного шло. Распустил слух, что Сологубов много пил и умер пьяный в гараже. Жил Сологубов в высотке на площади Восстания.
— Какое-то прозвище Тарасов дал Старовойтову, помню.
— Рыбий глаз. У Андрея Васильевича, когда напряженно работал, глаза становились немного выпуклыми. Ну не чудак — так оскорблять человека, который рядом работает? Культуры не хватало! Еще у ЦСКА была прекрасная команда по хоккею с мячом. Тарасов все сделал, чтоб ее не стало в 1962 году. Половина состава сразу оказалось в «Динамо». Знаменитый Папугин ушел туда еще раньше.
— В день 50-летия Тарасова ЦСКА проиграл на своем льду «Автомобилисту» 0:6. Что это было?
— Меня все Писарь про этот матч расспрашивал. Он репортаж вел — и тоже ничего не понял.
— Писаревский?
— Ага. А я вам скажу, что было. У Тарасова юбилей. На который никто из ЦСКА не был приглашен. Поэтому просто вышли и дурака валяли. Хотели бы — выиграли.
— Хотел бы я пересмотреть этот матч.
— А я хотел бы пересмотреть другой. Всю ночную серию ЦСКА с «Монреалем».
— А 1972 год?
— С «Монреалем» было интереснее! Я знаю, о чем говорю, четыре матча 1972 года прошли у меня перед глазами. Тогда Бобров и Кулагин совершили большую ошибку.
— Это какую же?
— Надо было взять Чернышева и Тарасова консультантами, им предлагали. Они отказались. Хотя Чернышев и Тарасов знали команду 1972 года лучше!
Как погибла команда ВВС
— Вы изучали историю гибели команды ВВС. Много странного в этой истории?
— Довольно много. Никто не хотел подставлять Василия Сталина. Я всю историю проследил, говорил с Шуваловым, вдовами погибших хоккеистов, еще нашел людей...
— Что говорили?
— 9 января 1950-го кто-то примчался в Свердловск. Увидел трупы. Мало кого можно было узнать, все исковеркано. Там же, в Свердловске, хоккеистов и закопали, чтоб избежать ажиотажа. Кроме кого-то одного. Кажется, нападающего Ивана Новикова хоронили в Москве, родственники настояли.
— Летчиков хоронили там же, в Свердловске?
— Чуть в стороне, сбоку. По дате похорон потом вычисляли — а когда ж они погибли-то? Хоронят на третьи сутки. Ну и записали — 7 января. По всем справочникам это число гуляет. Родственникам сообщили!
— А на самом деле?
— 5 января. Когда отмечали 75-летие всей этой истории, я говорил — число не то! Рассказывать-то надо правду!
— Вам понятно, что случилось с тем самолетом? Летчики были прекрасные, прошли войну.
— Садились в страшном тумане, шли низко. При посадке разбились, самолет развалился.
— Люди успели понять, что гибнут?
— Думаю, нет. Были уверены, что сядут. Самолет-то кружил и кружил над Свердловском. Он же не взорвался, а разломался от удара.
— Валентин Катаев до последних дней хранил в ящике стола фотографию своего брата Евгения Петрова, автора «12 стульев». Петров погиб в авиакатастрофе — и повреждений на теле не было вообще, только крошечная ранка у виска. Вы видели фотографии погибших в Свердловске?
— Нет, мне не показывали. Родственникам тоже. Кто-то рассказывал, что в гробах были камни вместо тел. Тоже неправда! Просто опознать было сложно. Мне Шувалов рассказывал — кого-то узнали по рукам, сжимающим колоду карт. Вратаря Меллупса из Риги по длинным волосам. Юру Тарасова по носу, у него, как у Багратиона, был. У каждого была какая-то примета. Но гробы были закрытые, это ясно. Разговаривал я с тремя вдовами — Жибуртовича, рижанкой этой и еще с кем-то... Всем было сказано, что разбился самолет 7 января.
— Они и на похоронах не были?
— Нет! Похоронили — и все. Потом приезжали на могилу.
— Говорили, то ли капитан команды, то ли сам Василий Иосифович приказал лететь в тумане. Кто виноват — вы узнали?
— Это Сталин сказал — лететь! Вот взбрендило ему. Знал, что летят асы. У Василия Иосифовича все-таки были заскоки, психически человек был перегружен. Раз — и менял мнение. Рядом постоянно были какие-то фавориты. Например, футболист Прохоров. Кому-то, не имеющему никакого образования, мог сделать полковничьи погоны. Вот и с самолетом та же история! Диспетчеры в Свердловске перепугались, не хотели принимать военный самолет. Страшно же! Вообще боялись военных бортов. Диспетчер думал: а вдруг что-то не так? Вдруг взорвется? Может, на центральном аэродроме этот Ли-2 и сел бы — но его погнали на соседний, военный, тоже в Кольцово...
Ваганьково
— Вы ищете могилы забытых спортсменов. Есть ощущение, что это кому-то нужно, кроме вас?
— Есть. Слышу много благодарных слов. Я как нумизмат! Вот нашел на Ваганьково совершенно заброшенную могилу Бориса Ивановича Афанасьева. Знаю, что у него была дочка. Но давно никто не приходил, это видно. Я предлагал и ЦСКА, и «Динамо», и «Спартаку» выйти на ритуальщиков с идеей — патронаж над могилами спортсменов. У которых не осталось родственников.
— Ну и как?
— Кладбищенские деятели не готовы. Отклонили! Смотрят — три-четыре года никто не убирается. Уже эта могила уходит. Потом придешь, скажешь: «Стоп! Здесь же Иванов был?» — «Какой еще Иванов? Нет-нет, уже другой лежит...»
— Можно продать место?
— Так и продавали. На том же Ваганьково. А я как энциклопедия, все помню. Вот спросите меня про кого-нибудь.
— Да запросто. Где похоронен легендарный Евгений Бабич, покончивший самоубийством?
— Евгения Макаровича положили на Головинском. Кто-то говорил, Бабич на балкон вышел, там покончил с жизнью... Ерунда!
— А где?
— В туалете. Еще пишут, будто в день рождения. Тоже чушь, в самый обычный день.
— Говорили, жена от него загуляла.
— Болтовня. У них потомственная склонность к суициду. Болезнь! Его родной брат Николай тоже покончил с собой в 1944 году, похоронен на Пятницком кладбище.
— Кто-то из братьев Знаменских тоже покончил с собой?
— Да, Серафим. Похоронен на Ваганьково.
Евгений Гришин
— Вы просто кремень-человек.
— О! Вы повторили слова Евгения Гришина, великого конькобежца! Я делал с ним интервью. Как оказалось, последнее в его жизни. Потом попросил, чтоб книжку мне подписал. До сих пор помню, как он вывел: «Не распыляйся! Не раскисай! Будь как камень!» Но в чем-то я себя переломить не могу. Вот не умею быть рубахой-парнем. Не могу отказать, когда просят помочь. А про Евгения Гришина можно сценарий написать — народ будет рыдать! Но ведь не поверят, что все на самом деле было. Вот представьте: война. Тула окружена — и он, пацан, пробирается на другую сторону. Дважды переходил линию фронта! Потом с приятелем Борей идут по Туле, слышат — бомба летит. Кричит: «Боря, бежим!» Отскочил от него метров на двадцать.
— И?
— Бомба разрывается между ними. Борю сразу скосило насмерть. Евгения Романовича посекло осколками. Рядом оказался хирург — который его, пацана, хватает на руки. Бежит в больничку и своими руками вынимает 21 осколок. Бомбы-то бросали набитые болванками, шурупами, металлическими обрезками. После всего этого Гришин становится олимпийским чемпионом.
— Невероятно. Сохранилась книжка Гришина?
— Кто-то стащил! Представляете? Написал мне Гришин, чтоб не расслаблялся, — а я расслабился... Евгений Романович — уникальный человек. На Олимпиаде 1952 года должен был участвовать в велотреке. Наши приказывали: «Только на советском велосипеде!» Кто-то посмеялся: «А лошади тоже должны быть советские?» Но Гришин проехал, попробовал. Говорит: «Посмотрите, я весь в ссадинах, ехать невозможно. Хотите, чтоб я всем проиграл на этой чугунке? Давайте нормальный велосипед!» — «Поедешь на нашем» — «Тогда вообще снимаюсь...»
— Чем закончилось?
— Снялся! Не поехал! Можно посмотреть в старых газетах, кто был на той Олимпиаде и кто выступал. Гришин заявлен, а на старт не вышел.
— Как же ему такое простили?
— Ему бы не простили — но в 1952 году провалились футболисты. Всю злость сорвали на них, ЦДКА разогнали. Гришин проскочил.
— Потом снова ездил на Олимпиады?
— Велоспорт оставил, поехал как конькобежец в Кортина д'Ампеццо и Скво-Вэлли. Выиграл! Причем они с Косичкиным сделали хитро — в Скво-Вэлли купили капроновые колготки самого большого размера. Надели поверх шерстяного трико. Оба выиграли! Потом всю жизнь боялись — кто-то узнает, отберут медали. Держали в страшной тайне.
— Колготки помогают при беге?
— Обтекаемые. Совсем другое сопротивление воздуха. Там секундочку на этом выиграли, здесь секундочку...
— Вот это фантазеры прославляли советский спорт. Кто-то клюшку выдумывал с двумя крюками.
— Это Владимир Николаевич Елизаров! До сих пор не можем найти, где его могила. Дочь вышла за немца, уехала в Германию. Знаю только, Владимир Николаевич с женой на Леоновском кладбище. Возле Ботанического сада. Приезжаю туда, ищу — нет данных! Отправляют куда-то на Бабушкинское кладбище. Не отчаиваюсь, буду искать!
— Господь вас не оставит в стараниях. Расскажите-ка про эту клюшку.
— Она расходится. В одну сторону загиб и в другую. Поговорите с Вячеславом Анисиным. Он этой клюшкой пробовал играть...
Станислав Жук
— Не знаете, Ческидов живой?
— В Таиланд уехал, там живет. На телевидении его не очень любили. Как-то пробивали ему штрафные кедой 47-го размера...
— За что?
— Значит, было за что! Со Стасом Жуком, помню, он разругался. Как-то спрашиваю — что случилось? Он рукой только махнул: «А-а-а!» У меня-то с Жуком были хорошие отношения.
— Самая теплая история?
— Выхожу из дворца спорта ЦСКА. Вижу — машина Жука. Был день рождения Марины, его дочки. Подзывает меня: «Коля, хочу отметить» — «Это что такое? Ты же за рулем, Стас!» — «Да ладно...» Хорошо, отвечаю. Тогда сиди здесь — я до магазина. Взял бутылку сухого. Посидели в машине, вижу — идет Нина Алексеевна...
— Жена?
— Да. Она еще живая, кстати. Видит нас: «О, Коля! Хорошо, что ты с ним...»
— Умер Жук прямо в метро?
— Да, на ступеньках станции «Аэропорт». Сердечко.
— Без мучений.
— Все нервы, нервы... Его ж в ЦСКА тоже начали гнобить, как и Гришина. Вся система пропитана завистью. Ему было чуть за 60, жить да жить.
— Говорили, он соблазнял своих учениц.
— Пусть они сами себя соблазняют — те, кто говорит. В жизни не поверю! Не тот человек!
— А какой он был, ваш Жук?
— Простой, без загибов. Очень требовательный — что к себе, что ко всем вокруг. Почему Роднина от него и ушла. Потом говорила: «Надо было мне уступить...»
— К Тарасовой же ушла?
— К Тарасовой. А сейчас много лет не разговаривают. Знаете историю с проводами Родниной? Все сделали, чтоб Стаса не было!
— Нет. Расскажите.
— Провожали Роднину и Зайцева во дворце спорта. В 4 часа дня начались показательные выступления, а церемония чуть позже. Мне сказали: «Ты ходи со Стасом, чтоб его никуда не увели». Но я потерял бдительность.
— Что случилось?
— Отвлекли меня, потерял Стаса из вида. Его тут же затащили в каптерку, налили стаканище. А Стас пить не умел. Как мне потом рассказали, быстро дошел до кондиции: «Э-э-э...»
— Кто затащил?
— Заливщики. Напоили. Провожают Роднину — а Жука нет!
— Вы поняли, что происходит?
— Понял, но поздно. Сунулся — а мне говорят: «Коль, тебе туда нельзя». Знали, что я со Стасом близок, могу прервать процесс. Знаю всех, кто был в этой каптерке. Алексеич-то потом проспался. Понял, что все пропустил, ушел.
— Это все кто-то срежиссировал?
— Чужими руками все было сделано.
— Вас бы Жук послушал? Не стал бы пить?
— Конечно, не стал бы! Я бы сказал: «Стас, давай после. Поедем, куда захочешь». Вот и все.
— Роднина не спрашивала, где Станислав Алексеевич?
— Не спрашивала. Подумала, тот не хочет находиться рядом с Тарасовой.
В движении
— Старенький комментатор Владимир Писаревский рассказывал про свою жизнь: «Завидовать нечему. Мне 86, жизнь однообразная, дома сижу, смотрю телевизор. Могу за руль сесть, проехать, Серебряный Бор рядом. Все, больше ничего нет». А ваша жизнь какая?
— Я все время в движении! Нет такого, чтоб я дома сидел. Жена говорила: «В семье тебя нет, дочь воспитываю я...» Вот сегодня я на мини-футболе — стоим, говорим с Лешей Николаевым, бывшим судьей. Иду на хоккей — встречаю моего товарища Кирилла Фастовского. Всех по имени-отчеству помню без записных книжек! Память хоть куда! Мне с женой повезло. Без нее давно одряхлел бы. Хочет идти на какой-то концерт от «Московского долголетия» — я с ней. В театры ходим, в санатории ездим. Все время в движении.
RSS